— Обижаете, — улыбнулся парень в трубку. — К утру и следа от этих отзывов не останется. Ещё сделаем дополнительную защиту, обязательную процедуру модерирования и запустим бота, что будет автоматически отлавливать, если появится что-то новое в сети на студию ландшафтного дизайна "Декарт", и в ручном режиме удалять. Ну и, конечно, работаем над новым контентом.
— Ну, не буду мешать, — отключился Марк.
Отправил спать стоящий у двери конвой, подхватил со стула куртку и вышел в ночь.
Что бы там ни возомнила о себе эта Ваан, Марк давно умел больше чем она.
Он умел даже её заставлять делать то, что нужно ему…
Четырнадцать лет назад…
— Удачно твоя мама выбрала место жительства для девочки, что не переносит солнце, — протянул Марк Файлин яблоко в блестящей глазури на палочке.
Они встретились на улице, когда стемнело. Как обычно. Марк ходил гулять с Файлин каждый вечер, едва спадала дневная жара.
— Она здесь работает, мы не всё время здесь живём, — откусила Лина красную глазурь, обнажив бледно-зелёную кожуру.
Китайский квартал Бангкока, где Ваан снимала квартиру на двух этажах, казался Марку таким же как это зелёное яблоко в красной глазури: снаружи одним, внутри другим.
Днём на узких улочках шла бойкая торговля ширпотребом, снадобьями, тканями, автозапчастями и прочей ерундой. А вечерами чайнатаун становился похож на человеческий улей, где только и делают, что едят. Улей с огромным количеством китайской и тайской еды, где постоянно что-то готовят: жарят, парят, варят, разливают по полиэтиленовым пакетикам.
Ярко, шумно, колоритно, пёстро. И тьма народа.
Они с Файлин купили жареные каштаны ей, кусок хрустящего цыплёнка ему, порцию только что почищенного дуриана на десерт, и нашли место в милом ресторанчике при отеле в начале улицы.
Заказали два шейка: Марку с тайским ромом, Файлин просто фруктовый со льдом.
По вечерам здесь играл джаз.
— Не обижайся на неё, — Лина облизала пальцы и выкинула пакетик от дуриана. — Маме не нравится бить людей, но когда-то её саму учили так же, и она соблюдает эти правила. Дикая традиция, понимаю, — скривилась она. — И странный способ. Но он работает.
Марк мог бы поспорить, что в её матери нет ни грамма сострадания, в отличие от Файлин. И она ни капельки не сожалеет, что ей приходится его лупцевать, но не стал спорить и расстраивать девчонку.
— Когда-то учеников били палками по спине, чтобы они прямо держали спину, по пальцам — чтобы писали красиво, по пяткам — если провинились, — рассказывала она. — Так их учили послушанию, смирению и уважению. Но
— Я бы не назвал это мгновеньем, — выразительно почесал Марк спину о стул.
— Сколько тайских слов ты уже выучил? — прищурилась Лина.
Её густые загнутые и абсолютно белые ресницы казались Марку покрытыми инеем. Глаза под ними — прозрачными льдинками. А она сама — сказочной снежной принцессой. От неё даже словно веяло прохладой. Спасительной, в этом удушающем климате. Но щурилась она не потому, что вопрос был с подвохом, а потому, что плохо видела.
За эти дни Марк узнал, что близорукость и другие проблемы со зрением, например, непроизвольное подёргивание глазами, прилагаются к альбинизму, как и непереносимость солнца, на котором, из-за врождённого отсутствия пигмента, их кожа сразу сгорает. Рак кожи, которым к тридцати годам заболевает больше половины альбиносов, нарушение свёртываемости крови и потеря зрения — это их перспективы и расплата за свою «необычность».
Но страшнее всего быть альбиносом в Танзании. Там их рождается в пятнадцать раз выше, чем в остальном мире. И минимум пять веков существует поверье, что плоть альбиносов является лечебной. Поэтому за ними устраивают настоящую охоту. Расчленяют и продают колдунам по частям. Язык, глаза, конечности по отдельности можно сбыть за сто тысяч долларов. Всё это рассказала ему Файлин.
— Так сколько? — напомнила она о себе. — Тайских слов?
—
