Не отрекаются, любя... полностью

Ваан сказала, что пока в его партнёрские обязанности будет входить в основном применение грубой физической силы. И он прикидывал сколько может весить это, прости господи, полотно.  

Ему казалось, это они ещё остановились у самого безобидного, что было на этой выставке — у какого-то детского рисунка. Но как же он ошибся.

— А чем это, кстати, написано? — склонил он голову, пытаясь прочитать надпись.

— Тут важнее не чем это, а что это, — усмехнулась Ваан. — Это написанная членом «Мона Лиза».

— Да-а-а?! Хм, — подпёр Марк кулаком подбородок, глядя на мазню хером. — Так разница почти и незаметна. Это точно не оригинал? Посмотрите, как тщательно прорисованы детали! Какие ровные линии! Нет, пусть они выкинут из Лувра жалкую пародию на искусство и повесят на место Да Винчи этого членописца, — сверился он с надписью, — Членомазова. Да.

Ваан долго держалась, но всё же прыснула со смеха.

— Прекрати, Марк!

Он хотел высказаться и по поводу «Девятого вала», что висел рядом, и по поводу «Чёрного квадрата», почему-то с потёками, но «он художник, он так видит», только Ваан скосила глаза в сторону и её лицо утратило даже намёк на улыбку.

— И картины — говно, и художники — пидарасы, — тяжело вздохнул проходящий мимо пожилой мужчина, обращаясь к своей спутнице. — Прав был Никита Сергеевич. Как в воду глядел…

Ваан проводила пару глазами.

 — Мы здесь потому, мой мальчик, что вот тот дядя, что в восторге от своей идеи купить портрет Бисмарка, написанный говном, художником гомосексуалистом и подарить своему другу ярому гомофобу, и есть тот, кто тебе нужен.

Марк замер. И моментально его узнал…

— И какие тебе понравились? — спросила Лина.

— Мне нравятся те, что нарисованы красками и кисточкой, — улыбнулся он. — А не проглоченной краской, а потом выблеванной на холст, но, увы, таких там не было.

Файлин засмеялась. Её смех, что напоминал ему серебряный колокольчик, и такой же высокий, по-детски восторженный голос вызывали в Марке щемящее чувство тоски. Тоски о детстве, о том, что однажды она тоже вырастет и всё станет по-другому.     

— Да, я бы тоже предпочла, чтобы это были краски, а не сперма. А я… тоже немного художник и… скульптор, — восхитительно покраснела она. Её чистая белая кожа покрылась нежным розовым румянцем, трогательно раскрасив шею и лицо в рассветные тона.

— Немного это как? — совсем смутил её Марк своим удивлённым взглядом.

— Леплю из глины, разные… предметы. И мне нравится рисовать на коже. Но пока я рисую редко и только на своей, — она потупилась. — К сожалению, моя кожа слишком чувствительная и во мне нет тех совершенных изгибов мужского тела, что меня вдохновляют. Совершенства пропорций. Рельефа мышц. Упругости ягодиц. Но если ты позволишь… — она выразительно покосилась из-под ресниц на его задницу.

— Спасибо за комплемент мои ягодицам, — засмеялся Марк. — Но ты ещё не слишком мала их видеть? Сколько тебе? Пятнадцать?

— Шестнадцать, — трогательно сморщила она нос.

Но Марк позволит.

Конечно, не всё. И долгое стояние в странных позах в качестве натурщика для неё, и касание мягкой кисточки с прохладной краской к своей коже понравятся ему куда больше, чем удары жёсткого стека с лаковым шлепком.  

А в день, когда Файлин исполнится восемнадцать, Марк наступит ногой на шею того самого мужика, что купил нарисованную говном картину. Первого из ублюдков, что развлеклись с его сестрой и… услышит его последний вздох.

Он будет идти к этому долгих два года.

В этот день он встанет на путь асассина. Путь безжалостного убийцы и благородного рыцаря, путь воина и авантюриста, путь мстителя и шарлатана…

…и совершит ошибку, за которую будет винить себя по сей день.

— Мамочка, а как её зовут? — умилительно сложив ручки, сидел Ванечка на корточках перед кошкой. 

— Э-э-э… — Чёрт! Если бы Вера ещё знала, как зовут это худющее серое существо с тощим хвостом. — А-а-а..  Мышка! 

— Кофку зовут мыфка? — посмотрел ребёнок на мать с недоверием. 

— Да, — невинно пожала она плечами. — А почему нет?  Видишь она какая… серая. 

— Ефь, мыфка! — подвинул он ей миску, что Вера поставила на пол. 

И эта сволочь, без стыда и совести, не отказалась. Третий раз за утро. 

— Надо бы ей что-нибудь от глистов купить, — покачала головой Верина мама. — Ест как не в себя. А такая худая. Пойду к обеду за хлебом, заверну в зоомагазин. 

— Ага, и на меня там пару таблеток возьми, — сказала Вера себе под нос. — Я тоже… ем. И не толстею, ведьма.

Вчера она приехала домой поздно. Мама уже уложила Ваньку спать, и знакомство со зверем состоялось с утра. К Ванькиной радости. Он даже завтракать не стал, всё возился с этой кошечкой-подростком.

— А папа лугаться не будет? — поднял он голову.

— Не будет, малыш, — присев рядом, потрепала его Вера по голове.

— А мы мозьмём её домой?

Вот и как ему объяснить, что домой мы больше не вернёмся, что теперь наш дом здесь, нравится нам это или нет.

 Но к счастью, сейчас у Веры было объяснение попроще.