— С днём рождения, Метелька, — Он звал её то Метелька, то Вьюжка за её снежную белизну. — Но сейчас, пожалуйста, уходи.
— Ты сделал это? Да? — и не думала она его слушать. И вместо того, чтобы уйти, наоборот, залезла к нему под воду прямо в нарядном платье. Села на ноги. — Господи, ты это сделал, — двумя руками погладила его лицо, заглядывая в глаза.
— Я его убил, — произнёс он вслух.
И эти простые короткие слова словно всё в нём изменили. Что-то животное, злое, тёмное рвануло из глубины наружу как вскрывшийся нарыв, как застарелая боль. Захотелось заорать, зарычать, что-нибудь разбить.
И он заорал. И почувствовал, что дрожит. Но дрожит не от холода, не от ярости, не в исступлении. Дрожит от того, что, как победившее в схватке животное, неистово хочет совокупляться.
— Гриша, Гришенька, — гладила его Файлин по щекам, по плечам, по груди, то ли поддерживая, то ли успокаивая, то ли желая облегчить его страдания.
— Уходи Файлин! Умоляю! — отчаянно пытался он её прогнать, выставить из душа. Стаскивал с колен.
Но она уже почувствовала то, что он и так знал.
— Возьми меня, — прижалась она к его возбуждённой плоти. — Если хочешь. Если надо — возьми.
— Файлин, пожалуйста, — пытался он столкнуть её, намертво вцепившуюся в его шею, борясь не столько с ней, сколько с самим собой, потому что внутри него было только одно желание — взять её прямо сейчас. Грубо. Глубоко. Жёстко. И так сильно было это желание, что ломило не только яйца — болела задница — всё сжалось, словно стальной пружиной, которая вот-вот сорвётся.
— Марк, я хочу. Пожалуйста. Мне сегодня восемнадцать. И я хочу тебя, — шептала она, не отступая.
Против них двоих — Файлин и его неукротимого желания — у него почти не было шансов.
Почти…
Дрожа от возбуждения, он видел это.
Как сдирает с неё платье. Поднимает на руки. Бросает на кровать. Срывает трусики.
Рукой зажимает рот, чтобы не орала, и входит.
Грубо. Жёстко. Неистово.
Вколачивается в неё так яростно, что сводит ягодицы.
Видит её глаза. Видит слёзы, что из них текут. Видит свою руку, что так и зажимает её рот, но как чёртова бездушная машина, толкается в неё и толкается, причиняя боль, разрывая, заливая кровать её кровью.
А потом дёргается, разряжаясь, и освобождённый и обессилевший, падает сверху…
Марк тряхнул головой.
В кровавой пелене, что заволакла сознание он подхватил Файлин на руки, выставил за дверь и плотно закрыл задвижку.
Он не помнил, как дошёл до кровати, как упал и, наконец, провалился в небытие.
И проснулся от стука в дверь.
В душе так и лилась вода. Но прошло несколько минут, год или вечность — Марк не смог бы сказать.
Он рванул на себя дверь.
— Я принесла тебе отвар, — стояла на пороге Файлин с кружкой в руках. Истошно воняющее какой-то травой густо-зелёное варево ударило в нос. — Мама сказала от него тебе станет легче.
Марк прошёл за Файлин в комнату.
И вспомнил, что на тумбочке стоит для неё подарок.
Сел рядом на кровать, потянулся и вручил коробку.
— Это что? — с детской непосредственностью принялась она развязывать нарядную ленту.
— Это книга про скульптора Камиллу Клодель, — пока она рассматривала, он послушно глотал отвар. — А это… Открой! Стеки, штихели ну и всякое такое, что тебе может пригодиться для работы с глиной.
Её глаза сияли от восторга. Марк был рад, что угадал.
Но Файлин отложила подарки и посмотрела на него.
— Сделай для меня, пожалуйста, ещё один подарок.
Холодок пробежал по спине: Марк знал, что она попросит.
— Я не могу, Файлин, — сжал он в руках кружку.
— Ты не хуже меня знаешь, что однажды это всё равно случится. Так пусть случится сегодня, — протянула она к нему руку, сама потянулась вслед за ней и его поцеловала.
— Ты пожалеешь, — покачал он головой.
— Никогда, — прошептала она и обвила его шею руками.
Он отставил кружку и привлёк её к себе…
Файлин была права: она не пожалела. А он — да.
Ни о чём в своей жизни он не жалел больше, чем о том, что стал у неё первым и сам распахнул эти двери в ад. Что позволил ей надеяться на большее, дал право мечтать и привязал к себе узами куда прочнее брачных.
Она его любила. А он её — нет.
Она отдавала ему себя без остатка, душой и телом, а он — просто брал. И не находил в себе сил отказаться.
В ту их первую ночь, когда она ушла, к утру его скрутила лихорадка.
И в горячечном бреду он видел совсем не то, что было на самом деле. Он видел, всё то, что ему померещилось…
Словно со стороны он видел себя между её окровавленных ног.
В ужасе поднял лицо. Опёрся на руки.
— Детка, — прошептал, боясь к ней прикоснуться.
Она дышала тяжело и часто. И словно смотрела на него и не видела.
Он сполз с неё вниз, на пол, боясь посмотреть туда, где всё было в крови.
— Файлин, — притронулся дрожащими пальцами к её руке.
— Было больно, — выдохнула она и села, — но я умею отключаться и ничего не чувствовать.
— Просто пристрели меня, — упал он на колени и ткнулся лицом в её ноги.
Она села, потрепала его по голове и улыбнулась:
