С тоской ждал того времени, когда он пройдет первый оборот. Ведь это многое исправит в мальчике. Он рос очень худеньким, хрупким, мне приходилось носить его на руках до шести лет, он едва мог передвигаться по дому. Про лес и говорить нечего, там он был только на моих руках.
Когда пришло время отдавать его в школу, я даже думать об этом не стал. Он едва по дому передвигался, да ещё и первый оборот вот-вот должен быть. Учил сам, как мог, чтение, числа, что знал. Павел обернулся первый раз в десять лет, вот тогда и стало легче. Его тело быстро набирало вес, силу, и его уже было не удержать дома.
В моей душе тогда воцарился долгожданный покой: сын, наследник, медвежонок… Учил всему, что знал сам, холя надежду, что смогу воспитать достойного мужчину. Наши приезды в разросшийся поселок показывали ему другие возможности для жизни. Однажды я понял, что не удержу его рядом, с тоской глядя на возмужавшего парня. Он быстро начал расти после оборота. К двадцати годам не уступал мне в росте и ширине плеч, и был таким же замкнутым, как я. Мы даже между собой разговаривали редко, перебрасывались несколькими словами и опять умолкали.
В двадцать пять, когда мы приехали сдавать шкуры, он просто взял свой мешок и сказал:
— Мне пора…
— Хорошо, — только и смог произнести я, горло перехватило, не давая больше ничего произнести.
Вот так я и остался один, с тоской смотря сыну в спину. Понимал: пришло время ему уйти, как и я когда-то ушел из отчего дома.
Я не получал вестей от него больше двадцати лет, прекрасно понимая, почему он не пишет. Я его этому не учил, только чувствовал, что он жив, и мне, наверное, этого было достаточно.
Однажды зимой я проснулся в холодном поту, понимая, что случилась беда. Быстро собрав походный рюкзак, я, обернувшись медведем, шел несколько дней до поселка. Замерзшая река трещала под моим весом, но мне некогда было об этом думать. Обернувшись в лесу, перед поселком, натянул одежду и ушел на вокзал. Поселок уже с десяток лет стал городом и имел свой железнодорожный вокзал.
Я точно знаю, куда ведёт меня путь: на Сахалин, оттуда я сейчас слышу отчаянный зов. Но путь был далек, я не успел… Ворвавшись в местное больничное отделение и снеся несколько закрытых дверей, я замер над покалеченным телом сына. Он уже был мертв. Ворвавшиеся в палату милиционеры скрутили меня, да я и не сопротивлялся. Зачем, я уже давно был мертв душой, а теперь осталось дождаться смерти тела.
— Вы слышите? — Мне упорно что-то говорили, тряся за плечо.
— Что? — ни понимающе смотрел на мужчину в военной форме.
— Кто был для вас это парень?
— Сын… — я захрустел кулаками в бессилии, а вздувшиеся мышцы разорвали наручники на мне.
— Мне придется в вас выстрелить, если вы попытаетесь напасть!
— Я не буду на вас нападать… я хочу забрать тело сына… — задумавшись, я смотрел на куски металла на руках.
— Он является потерпевшим, как только эксперты закончат с телом, вы его получите.
Я же только вспоминал слова Ядвиги… во всем виноват.
— У моего сына была семья? — пришедшая мысль, что, возможно, у меня есть внуки, буквально вышибла испарину на лбу.
— Мы этого не знаем, вас пока поселят в гостинице. Пожалуйста, дождитесь разрешения, не забирайте тело.
Я только кивнул, снимая остатки наручников. Какое мне было дело до следствия?..
Мстить я не собираюсь, мне бы просто обрести покой. Неделю я пробыл в этом городе, а затем, забрав тело сына с помощью милиционеров, я смог самолётом переправить его домой. Похоронив Павла возле матери и купив два ящика водки, ушел к себе домой. Я пил трое суток, разнёс дом на щепки, раскатав его по бревну.
И потом ушел в лес медведем, почти месяц, проведя как зверь. Я буквально жаждал смерти, искал охотников, но никто не хотел меня убивать. Найдя брошенную заимку, поселился в ней, проводя дни словно мертвец, бездумно.
Со дня смерти Павла прошло три месяца, когда я почувствовал, что у меня родилась внучка. Тонкая нить звала меня в неизвестность, прося какой-то помощи. И я пошел, выбирался из леса две недели, дойдя до города, впервые попросил альфу волков о помощи.
— Я попробую… — он окинул меня взглядом и поселил в своем доме.
Но я уже понял, что снова опоздал. Малышка перестала меня звать, она либо умерла, либо рядом появился тот, кто заботится о ней. День за днём альфа в отрицании качал головой на мой молчаливый вопрос. Через неделю он пришел, сев напротив меня и произнес:
— Никто и никогда не видел рядом с ним девушку или женщину. Узнать, кто родил в эти дни, отказалась просто, но впустую, у всех младенцев есть оба родителя. Оборотни проверили каждую семью… Вариант, что ребенок был рождён тайно, возможно, даже умерщвлен, исключить невозможно. По сыну… он работал на приисках, золото мыл, его убили, когда пытались украсть скопившееся перед отправкой. И там ребята спрашивали, не было ли заезжих женщин, мало ли, кто мог туда приезжать. Пусто, редкие дамы были под надёжной охраной. Больше ничего сделать невозможно, мне очень жаль…
