– Давайте приступать, – мисс Ботичелли завершила свою речь. – Пейдж Мейсон! – Мисс Ботичелли кивнула толпе на прощание и ушла со сцены, постукивая каблуками по деревянному настилу.
Пейдж поднялась, взяла двумя руками ноты и зашла на сцену. Прожекторы начали припекать лицо.
Она подвинула стул к пианино и разложила ноты.
Вблизи инструмент оказался ещё более покорёженным, чем виделось издалека. Тут и там были всякие щербинки и царапины, с клавиш облез весь лак с эмалью, и они были какого-то тусклого, грязно-жёлтого оттенка. М-да. Пейдж правда не понимала, как это способствует её «музыкальному характеру» – она ведь сотни часов потратила, занимаясь на другом фортепиано.
Пейдж приготовилась. Клавиши под пальцами оказались неожиданно тёплыми. Раз, два, три, четыре, раз, два, три, четыре – нужно настроиться на правильный темп.
Как только она начала играть, то тугой нервный клубок внутри её сразу начал разматываться. Дыхание успокоилось, а сердце перестало так по-сумасшедшему колотиться. Пейдж просто позволила своим расслабленным пальцам делать то, что давно получалось на автомате.
Ещё несколько строк были отыграны идеально. Пейдж взяла очередной аккорд, как вдруг почувствовала крошечный укол – как будто порезалась пальцем о край бумаги.
Она от неожиданности отдёрнула руку, и из-за этого пропустила парочку нот. Пейдж тут же вернула руку на место.
Она совершила ошибку.
Да, маленькую, да, незначительную, и даже не по своей вине, а потому, что ей что-то царапнуло руку.
Но это всё равно была ошибка.
«Всё в порядке. – Пейдж ещё сильнее сконцентрировалась на нотном листе. – Я уже вошла обратно в ритм».
Зрители, скорее всего, вообще не заметили, что что-то пошло не так.
Но через несколько тактов это случилось снова. На этот раз что-то кольнуло в большой палец левой руки.
Но сейчас у Пейдж получилось удержать руку на месте, и она продолжала играть сквозь боль и испуг.
На одной из желтоватых клавиш появилось пятнышко крови.
Что происходит?
Наверное, с фортепиано что-то не так. Иголка застряла? Булавка? Хотя нет, это, наверное, из-за того, что с деревянных клавиш облезло покрытие от старости, они потрескались, и Пейдж, должно быть, занозила себе о них пальцы.
На очередном аккорде Пейдж снова почувствовала неприятные ощущения в руках. Краем глаза Пейдж попыталась посмотреть, чем там занимается мисс Ботичелли – её чудаковатая преподавательница стояла, как ни в чём не бывало, на краю сцены и приветливо улыбалась залу.
Ну почему, почему мисс Ботичелли вздумалось выбрать именно этот инструмент сегодня?
Так, ладно. Пейдж всё же верила, что у неё получится справиться и она сможет доиграть Бетховена так, чтобы это звучало прилично.
Наконец наступила крошечная пауза, и у Пейдж появилась секунда, чтобы отвести взгляд от нот.
По всему её телу вскочили мурашки. Пейдж на мгновение забыла, как дышать.
Клавиши, они… Этого быть не может… Пейдж посмотрела снова и убедилась, что ей не показалось. Клавиши пульсировали. Сами по себе поднимались и опадали, как лёгкие какого-то уродливого, дикого зверя. А кончики клавиш были острые и зазубренные, как будто это были и не клавиши вовсе, а длинные кривые зубы.
Пауза затянулась гораздо дольше, чем было указано в нотах.
Пейдж захотелось бросить всё, закончить выступление прямо на этом моменте, встать, уйти и больше никогда не возвращаться.
Не для того она убила сотни часов на занятия, чтобы сейчас просто так вот взять и уйти.
Плохая новость заключалась в том, что теперь уже все наверняка заметили, что эта пауза слишком долгая. Для этого необязательно было быть профессионалом. Не нужно было даже иметь музыкальный слух.
Пейдж была только на середине сонаты.
Стараясь не обращать внимания на то, что палец на левой руке всё ещё продолжал кровоточить, Пейдж вновь приступила к игре.
Она сделала небольшое легато, как вдруг сразу три пальца пронзило острой болью.
Но на этот раз Пейдж была к такому готова, а потому точно смогла разглядеть, что произошло.
Всё дело было в клавишах. Они буквально набросились на её пальцы.
Когда Пейдж потянулась к чёрным, бемольным клавишам, то белые просто накинулись на её руки со всех сторон, буквально окружив её пальцы, как большой хищный рот. Несколько новых капель крови брызнуло на пианино.
Пот, слёзы и кровь.
Так сказала мисс Ботичелли.
И тут Пейдж поняла,
Пейдж вспомнила, как мисс Ботичелли гладила фортепиано, как какое-то животное, и как сказала «дать волю» и «особый случай». Что, если «особый случай» – это его кормёжка? А питается оно по́том, слезами и кровью?
По́том, слезами и кровью учеников?
Пейдж передёрнуло, но она всё равно упрямо продолжала играть.
Пейдж просиживала часы, недели и годы на жёстком сиденье напротив пианино, годами изучала композиторов, их произведения и музыкальную теорию, годами приучала свои пальцы легко и изящно танцевать на этих восьмидесяти восьми чёрно-белых клавишах! Она так много работала всё это время – годы и годы, сотни и сотни часов напролёт!
Даже если Пейдж зальёт кровью всё вокруг, она всё равно закончит сонату.
