Пейдж вновь вздрогнула от боли. Боль запульсировала на кончиках пальцев. Новая ошибка, на этот раз достаточно серьёзная.
Пейдж стиснула зубы и сделала вид, что ничего не произошло.
Но вскоре она допустила ещё одну большую ошибку, а через минуту – следующую.
Фортепиано никак не хотело от неё отставать.
Кажется, мелодия вот-вот рассыплется.
Маленькая слезинка скатилась с щеки Пейдж и смешалась с кровью на клавишах.
Мисс Ботичелли по-прежнему широко улыбалась, но теперь Пейдж думала, что это больше похоже на хищный оскал.
Пейдж со злостью посмотрела на свою учительницу. Как мисс Ботичелли могла так с ней поступить?
Что бы там ни было, Пейдж всё равно доиграет эту мелодию до конца.
Она ведь играет самого Бетховена, одиннадцатую сонату си-бемоль мажор, и двести человек в зале её внимательно слушают. Пейдж обязательно закончит, пусть даже неидеально и с кучей ошибок, но закончит.
Инструмент нещадно кусал пальцы. Пейдж пропускала ноты и брала неправильные аккорды.
Пальцы соскальзывали с окровавленных клавиш. В какой-то момент Пейдж целых два такта играла левой рукой в неверной тональности.
Ритм сбился. Мелодия окончательно разлетелась на куски.
Исполнение самого сложного произведения из всех, что Пейдж когда-либо учила, было с треском провалено.
Пейдж буквально кожей чувствовала жалость, волнами исходившую из зрительного зала.
«Бедняжка. Переволновалась, наверное».
«Боже, как неловко. Как же это плохо».
«Кажется, кому-то стоило побольше заниматься».
Перед финальной частью клавиши не просто куснули, но изо всех сил вцепились в пальцы, не желая их отпускать. Пейдж пришлось свободным кулаком треснуть по клавишам изо всей силы.
Освободившись, она вновь приступила к игре и доиграла последние ноты своими окровавленными пальцами. Последние звуки гулко задребезжали и растаяли в тёмном пространстве зала.
Пятна крови на клавишах высыхали на удивление быстро, пока не исчезли полностью.
Раздались жидкие, вежливые хлопки.
Мисс Ботичелли учила Пейдж, что в конце выступления обязательно нужно поклониться, но сегодня Пейдж не хотелось.
Она спрятала свои исцарапанные пальцы в кулаки и спустилась со сцены, стараясь не смотреть на родителей. Мисс Ботичелли сияла от счастья:
– Прекрасная работа! Отлично сыграно!
Но Пейдж от неё отвернулась.
Она вообще больше не хотела видеть мисс Ботичелли. Никогда.
Пейдж молча села вместе с остальными учениками.
Со лба катился пот, слёзы текли по лицу, а тёплая липкая кровь сворачивалась и застывала на кончиках её пальцев.
Девяносто три дня. Всё, что у нас есть между пятым и шестым классом. Всего девяносто три дня. Но за это время очень многое может измениться, уж поверьте мне.
Всё может поменяться.
Вернее, все.
Вот, например, Арнольд Пассерини.
Когда я зашёл в класс на первый урок в учебном году, Арнольд уже сидел на своём привычном месте. Одной рукой он держал карандаш, а другой поглаживал свои усы.
Стоп, усы?!
Вернее сказать, это был пока лишь какой-то хилый рыжеватый пушок, но Арнольд явно им очень гордился и изо всех сил пытался привлечь наше внимание к этой новой детали своей внешности. Надо сказать, это отлично работало.
За эти девяносто два дня лета и первое сентября Арнольд Пассерини умудрился отрастить усы.
Я потрогал кожу под своим носом – ни единого волоска.
Или вот, Бекки Уильямс. Мы с детского сада называли её Веснушкой, потому что она вся была усыпана ими – у неё были веснушки на щеках, на ушах и даже на веках. А сегодня вдруг обнаружилось, что она от них каким-то волшебным образом избавилась. Я прищурился, чтобы убедиться, что меня не подводит зрение, но у неё и впрямь больше не было веснушек – ни одной. Как будто она просто взяла и выросла из них в один день.
Как это вообще? Я уставился на свою руку. На моём левом локте всю жизнь была кучка родинок. Но их было, как всегда, шесть – ровно столько же, сколько и всю мою жизнь. Но кожа Бекки теперь была белоснежной и чистой, без единого пятнышка, как посуда в дорогих ресторанах.
На пороге показался Митчелл Симонс. Он всегда был самым низким, но теперь, проходя через дверь, он лениво, как бы случайно, коснулся рукой верхушки дверного проёма. Как будто он с первого класса так делал.
А вон в первом ряду сидит Кейко Хаттори. Сколько помню её, она всегда говорила о том, как сильно хочет проколоть уши. И вот сегодня она сидит на первой парте, и золотые колечки поблёскивают в её ушах.
Справа от меня была Майли Вон. Её волосы всегда были пушистые и вьющиеся, однако сегодня она решила их выпрямить. Сара Уилсон слева от меня, наоборот, накрутила свои прямые и гладкие волосы.
Хулиан Родригес всегда был этаким круглолицым толстячком нашего класса, но от его прежнего вида не осталось и следа. Он стал худым, как щепка. Хулиан смотрел в окно, а я смотрел, как свободно висят рукава футболки на его тонких руках.
Все вокруг вытянулись, похудели, отрастили волосы в разных местах. Повзрослели, одним словом.
И это – всего за девяносто три дня.
Кажется, в классе был только один человек, которого не коснулись никакие изменения.
Это был я, Престон Синглтон.
