В конце пятого класса перед каникулами мой рост был ровно сто пятьдесят сантиметров, а вес – сорок четыре килограмма. Мои волосы были прямые и чёрные, а глаза – маленькие и карие. Но прошло целых девяносто три дня, и я… всё ещё был ровно сто пятьдесят сантиметров, сорок четыре килограмма, мои волосы были всё такими же прямыми и чёрными, а глаза – такими же маленькими и карими.
Я окинул взглядом весь класс.
Да, я был единственным, кто не поменялся вообще.
Прозвенел звонок на урок. Тогда-то всё и началось. До этого дня я как-то не задумывался над такими вещами. Но тут всё как-то навалилось.
Мистер Грофф стоял посередине класса. Он, пожалуй, был самым старым и самым серым учителем в нашей школе: у него были седые волосы, серые глаза и серая, землистая кожа. Его движения напоминали движения робота-пылесоса: он так же, как и робот, медленно передвигался по помещению от одного угла к другому, то и дело натыкаясь и задевая разные предметы. Он внимательно рассмотрел нас сквозь толстые стёкла очков. Даже его голос как будто бы был серым. Мистер Грофф начал зачитывать нам правила безопасности в классе так же, как и тысячу раз до этого, совершенно без эмоций.
«Во время экспериментов всегда носить защитные очки».
«В случае случайного контакта с химикатами или попадания веществ на слизистые незамедлительно обильно промыть водой».
«В конце каждого занятия тщательно очистить своё рабочее место».
Я делал вид, что слушаю, но на самом деле я всё ещё продолжал пялиться на усы Арнольда, серёжки Кейко и новые причёски девочек. Я бы продолжил рассматривать одноклассников, но мистер Грофф сказал кое-что, что заставило меня прислушаться к его словам.
– А сейчас, – сказал он всё тем же серым и пыльным голосом, – я вам продемонстрирую, как правильно нагреть горелку Бунзена.
Мистер Грофф крутанул какую-то штуку, которую назвал «внешним клапаном», и нажал на газ.
Мы выдохнули всем классом.
Горелка вспыхнула, как мини-вулканчик, и засияла голубым пламенем.
И тут я заметил первую странность.
Кейко, сидящая на первой парте, всем телом откинулась назад, как будто пытаясь отодвинуться от огня как можно дальше. Я услышал, как звякнули её серёжки, не поспевая за её телом.
Арнольд перестал теребить свои усы и издал какой-то непонятный, утробный звук. Это был низкий, урчащий звук, как будто он сорвал свои голосовые связки, а потом присыпал их наждаком сверху.
Хулиан вытянул руку. Рукав его слишком свободной футболки свалился ему на плечо. Однако я не мог точно сказать, он тянется к огню или от него.
Я чувствовал, как одноклассники одеревенели.
Что за…
Все были загипнотизированы этим голубым огнём. И даже мистер Грофф, который уже, наверное, миллион раз проводил этот эксперимент, тоже пялился на огонь, не мигая.
Наконец, он снова повернул ту самую штуку, и голубой огонёк сжался и умер.
Странно как-то.
Кейко спокойно сидела на своём месте. Арнольд молчал, Хулиан опустил руку.
Но тут пришла очередь Майли. Она вдруг с такой силой вдавила свой карандаш в бумагу, что тот сломался. Её новая, гладкая причёска растрепалась. Она глухо застонала.
Затем встала и поплелась точить карандаш.
Эй, я в курсе, что «поплелась» – это странное слово. Но я правда не знаю, как это описать по-другому. Майли шла медленно и тяжело, каждый шаг явно давался ей с огромным трудом. К тому же она припадала на одну ногу.
Тут я заметил ещё кое-что. Волосы Майли не просто стали прямыми – в июне у неё была такая густая, пушистая грива, а сейчас волосы были тонкие, редкие и слабые. И да, цвет. Он тоже изменился. Не то чтобы они стали совсем серые – просто их оттенок стал более тусклым, как будто кто-то посыпал её голову толстым слоем пыли.
Арнольд снова начал трогать свою растительность на лице. Она стала такого же серовато-пыльного оттенка, что и волосы Майли. Пока мистер Грофф продолжал бубнить что-то про тесты и про технику безопасности, курсируя взад-вперёд по классу, выражение лица у Арнольда стало абсолютно пустым. Оно совсем ничего не выражало. Он последний раз пригладил свои усы, перед тем как его челюсть ни с того ни с сего отвисла вниз. Ещё секунда, и он уронил голову набок.
Я огляделся по сторонам. Вокруг много чего происходило.
Хулиан был сейчас не просто худым. Он был тощим. Я мог теперь разглядеть каждую косточку, торчащую из-под его кожи – его ключицы, скулы и подбородок. Его глаза глубоко запали в глазницы.
А кожа Бекки теперь стала не просто белой, а прямо полупрозрачной, как полурастаявший снег весной. Она выглядела как человек, который никогда в своей жизни не видел солнца.
Серёжки Кейко тоже были какие-то не такие. Слишком длинные и тяжёлые. Они так оттягивали мочки ушей, что казалось, ещё чуть-чуть, и они оторвутся, и свисали почти до плеч.
Повсюду виднелись запавшие глаза, поредевшие волосы, склонённые головы.
Я отвернулся.
Люди меняются. Просто за девяносто три дня все поменялись, вот мне и чудится всякое. Только и всего.
Я посмотрел на свою руку. Все мои шесть родинок были на месте.
И вообще, некоторые остались без изменений.
Мистер Грофф начал раздавать нам учебники на этот год:
