Не потерять человека полностью

Итак, ни родители, ни общественность наших школьников по-настоящему не воспитывали. Кто же еще мог остановить ребят? Школа? А что школа? Ребята к ней были равнодушны, и школа платила им… той же монетой. Они зевали, получали двойки и прогуливали. А школа за проступки наказывала их недопущением до уроков… И тогда будущие обвиняемые снова прогуливали. И в то время как педагоги спокойно ждали, что мальчишки вставят разбитые стекла, они так же спокойно разносили в клочья актовый зал. Разносили именно спокойно, а не в пароксизме умоисступления; деловито, методично выбирая, а что бы еще сломать, а как бы еще напакостить?

Педагоги разведут, может быть, руками и скажут: «Что же мы могли сделать с этими хулиганами, с этими пакостниками?» Может быть, кроме «отлучения» от уроков, и нет у педагогов средств?

Что ж, напомним им: ходатайствуя перед судебными инстанциями об освобождении ребят из-под стражи, школа писала: «Нет никакой необходимости лишать их свободы, коллектив школы сможет перевоспитать Синицына и Малахова менее жесткими, но не менее действенными средствами…»[6]

Мы не станем скрывать, что ловим педагогов на слове, сказанном в очень острый момент, когда репутация всей школы была под угрозой… И все-таки о «не менее действенных средствах» сказано здраво. Именно школа, именно педагоги являются той главной силой, которая заботливо выращивает, воспитывает миллионы и миллионы полноценных, высоконравственных, умелых и честных советских людей. О беспредельных возможностях этой могущественной силы свидетельствует опыт тысяч школ, сотен тысяч учителей.

Теперь можно считать, что мы разобрались в обстановке, предшествовавшей преступлению: влияние плохой семьи, безразличие школы, молчаливость общественности – все это факторы, на фоне которых родилось преступление.

Ну а сами виновники, что они-то? К сожалению, перед ними как следует вопрос, зачем, почему они все это натворили, не поставили. Выглядит это так. Их официально (в присутствии адвокатов) допросили: «Признаете ли вы себя виновными в том, что тогда-то, там-то, совместно с такими-то совершили то-то?» Каждый ответил: «Да, я признаю себя виновным в том, что совершил хулиганские действия. А было это так…» – и следует рассказ о том, как это было.

Лишь по тому, с каким пониманием, обстоятельностью и злой радостью делалось то, что потом и образовало «состав преступления», можно судить о побуждениях ребят. Эти побуждения были хулиганскими. Здесь мы сталкиваемся с одним из «трудных» аспектов уголовного права. Дело в том, что большинство преступлений совершается на почве каких-то конкретных ощутимых мотивов: из корысти, мести, ревности, страха и так далее. Хулиганство же, по представлениям нормального здравомыслящего человека, – это совершенно безмотивная деятельность. Конечно, с точки зрения тонкой психологии, это не совсем так: хулиган желает покуражиться, себя «показать» – знай наших, иногда – утвердиться в собственном мнении. «Портрет» хулигана ярко нарисован еще в Библии: «Он между людьми, как дикий осел; руки его на всех, и руки всех на него». Именно подобно дикому ослу он совершает бессмысленные поступки, пренебрегая уважением к обществу, людям и стараясь сделать что-нибудь, в меру своих сил, особенно дерзкое или циничное. Ну как можно оценить поведение парня, который, желая привлечь к себе внимание любимой девушки, ночью выстрелил через окно в ее комнату из ракетницы? Анекдот? Легенда? Нет, эта история произошла недавно. Осветительная ракета взорвалась в небольшой комнате, отчего сразу возник сильный пожар. Спавшая в комнате девушка, перепуганная до смерти, выпрыгнула из окна на улицу. «Поклонник» перевыполнил свою задачу – теперь уж на него обратила внимание не только девушка, но и милиция. Ну чем не дикий осел?

А так как наука установила, что в отличие от дикого осла хулиган не только осознает свои поступки, но и желает их совершать в свое удовольствие, – его за это наказывают, и весьма строго.

Понимали Синицын и компания, что они делают в актовом зале? Судя по тому, как они прекрасно понимают все остальное, – безусловно. Они лишь рассчитывали, что это сойдет им с рук, как бывало раньше, – и просчитались. Тогда-то и появились их слезные заверения: «Если б мы знали, что за это будут судить, мы бы…» Выходит, и после всего: если б знали, что не будут судить, тогда можно было бы?! И это не игра слов. Дело не в том, что ребята чего-то недопоняли, дело не только в их социальной и семейной невоспитанности, но и в их личной распущенности, в осознанном стремлении продемонстрировать свое неуважение к обществу, поразить его варварской циничностью и той «смелостью», имя которой – сестра трусости. Эх, посмотрели бы на себя сами – какими пришибленными, жалкими выглядели они на следствии и суде…