Казарму, где нашему другу предстояло провести долгих три года, прежде чем его ожидал перевод в общежитие для иногородних за пределы воинской части, делил длинный коридор. Он соединял между собой самые необходимые для курсанта места: умывальник и туалет, находившиеся в диаметрально противоположных местах. А в средней части соединительного тоннеля был смонтирован турник так, что хочешь не хочешь, а мимо него пару-тройку раз за день курсант проходил. А чтобы не ходить впустую, то и запрыгивал на турник, делая от скуки два-три подтягивания или выхода силой. За год все настолько привыкли болтаться на перекладине, что это состояние стало сродни ежедневному посещению отхожего места. Всё гениальное – просто!
Курсантов закаляли, а потому зимой на территории училища носить шинели вне строя запрещалось. Для того чтобы надеть шинель, требовалась дополнительная команда. Хранились они в отдельной комнате на вешалке, где их равняли одну к одной дневальные. При всём внимании к содержанию верхней одежды у шинелей частенько пропадали хлястики. Понятное дело, что всему виной было начальное баловство. Достаточно было кому-нибудь одному утащить и спрятать хлястик, как это рождало цепную волну мелких краж.
Однажды зимой все три учебные роты, находившиеся на казарменном положении, построили на плацу в шинелях и устроили строевой смотр, которому, как обычно, предшествовала суета с хлястиками. Наблюдать за смотром прибыл сам генерал – начальник училища. Курсантов построили в шеренги с интервалами в три шага, и офицеры начали с проверки причёски. Генерал важно прохаживался вдоль строя курсантов, делая по ходу начальственные замечания. Когда он в очередной раз развернулся в обратную сторону, все увидели, что на его пояснице вместо положенного генеральского хлястика с красным кантом по периметру весело торчит курсантский, аккуратно застёгнутый на две анодированные пуговицы. Шалуна так и не нашли, но скандал был громкий.
После принятия салагами воинской присяги курсантов, не имевших учебных задолженностей, стали отпускать в увольнение в город. Основным объектом их внимания был Центральный парк культуры и отдыха, а точнее, танцплощадка, где из-за прекрасных дам порой вспыхивали бои местного значения. Частенько, проводив домой девушку, курсанты не успевали к вечерней поверке, которая начиналась ровно в 23:00. К означенному времени в учебную роту Егора являлся дежурный по училищу офицер и подавал команду:
– Приступить к вечерней поверке!
Перед сильно поредевшим строем выходил старшина с журналом, которому уже с первого взгляда было понятно, что отсутствует добрая половина подразделения, и начинал выкрикивать фамилии курсантов в алфавитном порядке. С завидным постоянством отзывались все до единого военнослужащего.
Офицер, понимавший, что в строю явно недостаёт людей, требовал повторить поверку. Но всё происходило с тем же успехом раз за разом. В конце концов проверявшему всё это надоедало и, махнув рукой, он удалялся восвояси, надеясь поймать нарушителей порядка, затаившись где-нибудь в укромном месте на территории училища. Но тщетно. Работала круговая порука, где каждый помогал товарищу, понимая, что в следующий раз сам может оказаться на его месте.
Однажды в субботу Егор получил из дома продуктовую посылку, за которой сходил на почту в город. Вернувшись в казарму, открыл ящик на глазах у друзей. Содержимое фанерного куба составляли хорошо хранившиеся вне холодильника съестные припасы: сухая колбаса, орехи, печенье и прочее. Вечно голодная молодёжь с аппетитом набросилась на еду. А когда голод утолили, наш друг, побросав оставшееся снова в ящик, направился в каптёрку, где на полках хранились личные вещи курсантов, сложенные в брезентовые вещевые мешки – сидоры (военный сленг). На каждом мешке имелась фамилия военнослужащего, нанесённая гашёной известью. Егор хотел переложить в свой мешок остатки продуктовой посылки. Когда он вошёл в помещение, его взору открылась живописная картина: за квадратным столом в галифе, сапогах и майках сидели два старослужащих – каптёр и его помощник. Они «уписывали» за обе щеки чужие продукты, которые доставали из лежавшего тут же мешка. Перед дедами стояли початая бутылка портвейна и два гранёных стакана. Увидев Егора, они ничуть не смутились и продолжали свой пир. Наш друг покосился на мешок с фамилией знакомого ему салаги из второго отделения и, обращаясь к дедам, возмущённо спросил:
– Вы что делаете? Это же не ваше!
– Да ладно! Тут много, садись с нами, – вальяжно разрешил каптёр, молодой крепкий мужчина лет на пять старше Егора.
О таких курсанты говорили: от сохи. На правом плече у него красовалась синяя татуировка с мечом и змеёй, а также именем – Коля.
– Положите на место! – решительно потребовал наш друг, ставя посылку на пол.
– Да ты что, салабон[3]! – возмутились деды. – Да я тебе такую шмась сотворю! – растопыренной рукой потянулся к Егорову лицу каптёр.
