Не потревожим зла полностью

Недавно я встретилась с человеком, у которого та же беда: он потерял того, кого любил. Но если наша с тобой драма — это бред, помноженный на мое потакание твоим съехавшим мозгам, то он потерял свою девушку страшным и несправедливым образом. В любом случае мы друг друга хорошо поняли.

Потому что мы — те, кто остался после вас.

Он сказал мне, что теперь это просто воспоминание. По крайней мере должно им быть. Но, видно, у нас с ним чересчур хорошая память, чтобы вас отпускать.

Я все еще помню, Якоб, как нашла тебя на ночных улицах, сломленного и одинокого, как вела тебя все это время, думая, что знаю путь. Больше всего меня гнетет то, что все было зря. Я сорвалась, а заодно столкнула тебя.

Безумец не может нести ответственность за свои поступки. И я должна была взять ее на себя.

В конце остается память — скверное наследие. Это симулякр, жалкая подделка реальности, встроенная в мозг. Человек, как ни крути, хреново устроен. Он тонет в иллюзорном, нематериальном мире, но по-прежнему остается смертным. Не принадлежит больше природе, но и от ее законов не свободен. Так и тянется по реке времени с воспоминаниями о том, что исчезло.

Что хотел сказать нами Бог? Похоже, люди стали неудачной шуткой. Бабочки-однодневки в этом отношении — более совершенное изобретение.

К черту философствование. Я просто говорила о том, что помню, и мне больно от этого. Возможно, дело еще в этой могиле, я очень привязана к твоим останкам. Позавчера мне снилось, что я тебя обнимала, а ты плакал в моих объятиях.

Якоб, ты дитя, которое потерялось, чтобы никогда не вырасти.

Якоб, что же мне с тобой делать?»

Престарелая Генриетта Лаубе лежала на кровати в окружении любимых кошек и горы подушек. На вздутом животе покоились модный журнальчик и очки, которые мерно поднимались в такт глубокому дыханию. Женщина дремала.

Квартира в Шенеберге, в которой она проживала с детства, была грязная и захламленная. Окна с толстым налетом пыли на обеих сторонах стекол едва пропускали свет, и комната утопала в грязно-бежевом полумраке. Шелковые обои свисали кудрявыми лохмотьями благодаря усердию ее трех кошек. Тихо гудел холодильник, а часы вторили ему зловещим тиканьем. Все остальное в этой квартире молчало, погрузившись в полуденный сон.

Она проспала бы так до самого вечера, обложившись кошками и подушками, но эту идиллию прервал звонок в дверь.

До нее не сразу дошло, что это к ней звонят. Открыв глаза, она надела очки и настороженно прислушалась.

Звонок повторился. Тяжело спустив отекшие ноги и сунув их в домашние туфли, Генриетта побрела в прихожую.

— Кто там? — слабо спросила она в домофон.

— Фрау Лаубе? Я звонил вам два дня назад. Мы говорили о вашем зеркале, — донеслось из громкоговорителя.

Генриетта мигом вспомнила низкий голос в телефонной трубке, который расспрашивал ее. Он же говорил с ней и сейчас.

Палец сам нажал на кнопку, и вскоре в ее прихожей появился высокий худой мужчина в непроницаемых солнцезащитных очках и черной одежде, к ее удивлению, с длинными волосами, собранными в хвост.

— Добрый день, — сказала она, подозрительно щурясь.

— Надеюсь, я вас не отвлек…

— Все нормально. И можете не разуваться.

Мужчина оглядел тусклый коридор, по-прежнему не снимая своих очков.

— В общем, я упомянул уже по телефону, что давно интересуюсь подобным антиквариатом… — произнес он. — Я больше, чем коллекционер, можно сказать, специалист.

В этом слове промелькнула какая-то ирония, но смысла ее Генриетта не уловила.