Вальтер в бешенстве вскочил, вытащил из спальни чемодан и, вытряхнув содержимое, стал бросать в него все, что попадалось под руку, — деньги, ценности, бумаги; сорвал со стен несколько икон и кинжалов. Потом кинулся на кухню и похватал все, что было в холодильнике. Даже не закрыв его дверцу, он, бормоча: «Сволочь, сопляк, погубил мою жизнь», — выбежал из квартиры.
Женька открыл глаза и увидел Маринку. Она сидела рядом с ним в белом халате, заметно пополневшая и очень хорошенькая.
— Ну, добегался, пьяница и картежник? Не пора ли домой? К детям.
Женька был еще очень слаб, глаза его затуманились влагой. Он смотрел на Маринку, и никогда еще она не казалась ему такой родной и нужной…
Вечером пришла Ма. Видимо, они с Маринкой уже виделись и здорово о чем-то поговорили, потому что Ма сказала, что, если бы не она, ему никогда бы не сделать такой блестящей партии.
Вальтер, несколько дней скрывавшийся на квартире своего приятеля, который находился в долгосрочной загранке, постепенно дичал. Он не выходил на улицу, не открывал окон, не умывался и не брился, чтобы шум воды в пустой квартире не привлек внимания соседей. В комнатах копилась тяжелая вонь.
Он подолгу стоял у дверного глазка, подглядывая и прислушиваясь, подпрыгивал от случайного телефонного звонка и однажды чуть не потерял сознание, когда кто-то ошибся квартирой и долго, тревожно звонил в дверь…
Наконец он сдался и, забрав свой чемодан, вышел на улицу. Во двор как раз въезжала черная «Волга», она остановилась около адвоката. На заднем сиденье были двое. Один из них, Оболенский, вышел из машины и придержал заднюю дверцу. Адвокат покорно и тяжело забрался внутрь, Оболенский сел с ним рядом, взвизгнули шины, и Вальтера увезли.
Произошло именно то, что предсказывал Яков Щитцов. Некоторые отклонения в деталях дела не меняли.
На первом же допросе Вальтер дал «правдивые показания, свидетельствующие о его чистосердечном раскаянии». Он признал, что нанес Стригину смертельную рану, находясь в состоянии необходимой обороны. О местонахождении сокровищ, похищенных Николаем Худяковым при соучастии Стригина, он, естественно, «ничего не знал».
Тогда Яков сообщил ему о необходимости провести очную ставку.
— С Худяковым? — чуть заметно усмехнулся Вальтер.
— Со Стригиным, — более откровенно улыбнулся Яков. — Кстати, Стригин вспомнил голос, записанный вами на пленку. Это бывший актер театра Смолинский, не так ли? Продумали и подготовились вы неплохо, гражданин Вальтер, но…
— Но если бы Стригин не оказался таким дураком…
— Он оказался, к счастью, гораздо умнее и порядочнее, чем вам хотелось бы. И не будем об этом спорить. Последний да сегодня вопрос: где труп Худякова?
Оперативная группа выехала на заброшенный песчаный карьер. Когда стали копать в месте, указанном Вальтером, скоро показалась рука с синей наколкой «Коля X.».
Незадолго до этого и неподалеку отсюда, на Викиной даче, в присутствии ее хозяйки, Стригина и понятых, Оболенский выкатил из сарая садовую тачку, снял с нее перевернутый таз и откинул полиэтиленовую пленку. И семьдесят лет не видавшие солнца сокровища радостно заблестели под его лучами.
Следствие по делу Вальтера шло еще долго. Женька за это время подружился с Оболенским и Яковом, стал своим человеком в управлении и активно освещал в печати работу правоохранительных органов.
С Викой он больше не виделся. Говорили, что она довольно скоро вышла замуж за Вовчика и хорошая получилась парочка.
Женька с Маринкой тоже поженились и съехались с Ма.
— Ну и как она? — спросил по этому поводу Оболенский.
— Смирилась, — улыбнулся Женька. — Вышивает монограммы на пеленках. Но поставила условие — если родится внук, назвать Рюриком, если внучка — Рогнедой.
— Ничего себе!
— Не страшно. Рюрика будем Юриком звать.
— А Рогнеду?
— Тоже маневр предусмотрели. Предложим в честь бабушки — Марией, или прабабушки — Настенькой. Не устоит.
В качестве положенной ему премии за найденный клад Женьке удалось выговорить натуру — он взял для Ма брошку-ласточку, а для Маринки — тоненькое колечко с бирюзой, которая, по преданию, приносит счастье в любви и прекращает ссору супругов.
Ма прослезилась и пошла к зеркалу. Маринка поцеловала Женьку и пошла на кухню.
Прошло время, уладило все, что можно было уладить. И жизнь шла своим вечным порядком.
Как-то ночью длинно и пронзительно зазвонил телефон. Женька вскочил, будто с нетерпением ждал этого звонка. Снял трубку.
— Москва? С Красноярском будете говорить. Одну минуту, соединяю.
— Женя? — раздался далекий мужской голос. — Я разбудил тебя, извини — не сообразил, что у вас еще ночь.
— Кто это? — спросил Женька.
— Это я — твой отец.
— Какой отец?
— А у тебя их два разве?
— Я думал, вообще никакого. Я думал, тебя либо во льдах давным-давно затерло, либо ты погиб при спасании на водах.
— Не сердись, Женя. Я обещал Маше не напоминать тебе о своем существовании. И держал слово. А сейчас твой фельетон прочел и не удержался. Это ведь ты писал, я не ошибся? Про начальника, который с государственного строительства перекачивал материалы на свое, дачное.
— Я, — признался Женька.
