Молока у нас не было, но в бутылке плескались остатки сливок. Рассовав по карманам бутылку, блюдце, банку горошка и еще одну с тушенкой, хлебную горбушку и открывалку, я припрятал их на поляне, а потом вернулся к костру.
Теренс рылся в вещах.
— Куда запропастился фонарь? Было два, я помню. — Он поднял глаза к небу. — Похоже, будет дождь. Может, лучше вам тоже в лодку? В тесноте, да не в обиде.
— Ни в коем случае! Врач говорит, моим легким вредны речные пары. — Странный довод, учитывая якобы рекомендованную мне для поправки здоровья речную прогулку. — Она мне строго-настрого наказала спать на берегу.
— Она? — озадачился Теренс, и я только теперь спохватился, что врачей-женщин викторианская Англия не знала. Как и юристов с премьер-министрами.
— Он. Врач. Джеймс Дануорти. Велел спать на берегу, подальше от остальных.
Теренс выпрямился, покачивая фонарем.
— Я точно помню, Доусон клал два. На моих глазах паковал. Не представляю, куда он мог подеваться.
Он зажег фонарь, сняв стеклянный колпак, чиркнув спичкой и поправив фитиль. Я старательно запоминал.
Профессор Преддик принес чайник, в котором плескались две рыбешки.
— Нужно уведомить профессора Эдельсвайна о моем открытии. До сих пор считалось, что ugobio fluviatilis albinus в Темзе перевелись окончательно. — Он вгляделся в темные глубины чайника. — Великолепный экземпляр!
Поставив чайник на короб, профессор достал трубку.
— Разве мы не идем на боковую? — удивился я. — Рано в кровать, рано вставать…
— Именно, — ответил профессор, развязывая кисет с табаком. — Здоровый сон очень важен. Греки при Саламине превосходно выспались перед битвой. — Он набил трубку, приминая табак большим пальцем. Теренс, следуя его примеру, вытащил свою. — Персы же, напротив, всю ночь расставляли корабли, чтобы не дать грекам уйти.
Он зажег трубку и принялся раскуривать.
— Вот-вот, и персов разбили наголову, — подхватил я. — Мы не повторим их ошибку. А значит, — я поднялся, — всем спать!
— Равно как и саксы в битве при Гастингсе, — продолжал профессор, передавая Теренсу кисет. Оба уселись. — Войска Вильгельма Завоевателя были свежими и отдохнувшими, а саксы едва держались на ногах после одиннадцатидневного перехода. Дай Гарольд своим войскам передышку, он мог бы выиграть битву и изменить ход истории.
А теперь ход истории изменится, если я не верну пропажу.
— Мы не имеем права проигрывать завтрашние битвы, — попытался я снова. — Поэтому предлагаю укладываться.
— Индивидуальные поступки, — попыхивая трубкой, вещал профессор. — Вот что обусловило исход битвы при Гастингсе. У саксов, как известно, было преимущество. Они стояли на гряде, а защищать высоту — это самая выгодная для армии позиция. Вспомним Веллингтона при Ватерлоо. И сражение у Фредериксберга во времена Гражданской войны в Америке. Конфедераты потеряли у Фредериксберга двенадцать тысяч человек, двинув армию через открытую местность на обороняемый холм. А ведь саксы были лучше обеспечены и сражались на своей земле. Если бы историей правили экономические силы, саксы непременно одержали бы победу. Но битву при Гастингсе выиграла не экономика, а личность. Вильгельм Завоеватель переломил ход сражения по меньшей мере в двух критических моментах. Первый настал, когда под Вильгельмом во время атаки убили коня.
Сирил плюхнулся на землю и захрапел.
— Если бы он немедленно не вскочил на ноги и не откинул забрало, демонстрируя воинам, что цел и невредим, не видать ему победы. Как вписывается этот факт в оверфорсовскую теорию? Никак! Потому что историю движут личности, и порукой тому второй критический момент битвы при Гастингсе…
Прошел целый час, прежде чем они наконец выколотили трубки и отправились к лодке. Теренс вдруг вернулся с полпути.
— Оставьте-ка вы лучше фонарь себе, раз спите на берегу.
— Ничего страшного, обойдусь, — заверил я. — Спокойной ночи.
— Спокойной ночи. — Он помахал мне рукой и двинулся обратно к лодке, декламируя: — «Ночь — время отдыха. Как сладостно от сонма дневных забот укрыться звездным покрывалом»[23].
Да, было бы неплохо, но сперва надо отыскать Принцессу. Я уселся на поляне, дожидаясь, пока остальные заснут, и стараясь не думать о том, что каждая секунда отсутствия кошки умножает число непредсказуемых последствий в геометрической прогрессии.
Она может попасться в лапы волку. В викторианской Англии водились волки? Или ее утащит к себе какая-нибудь старушка. Или подберет проходящая лодка.
Шлюзы сейчас закрыты, успокаивал я сам себя, и потом, это всего лишь кошка. Ну какую роль может сыграть в истории животное?
Вообще-то существенную. Взять хотя бы коня Александра Македонского Буцефала и «маленького джентльмена в черном бархатном фраке» — крота, о чью нору споткнулась лошадь Вильгельма III. А Ричард III, суливший при Босворте полцарства за коня? А корова миссис О’Лири[24]? А кот Дика Виттингтона?
Выждав полчаса, я осторожно зажег фонарь. Потом вытащил припрятанные консервные банки из кустов и открывалку из кармана. И начал откупоривать.
