Как ни удивительно, мы и впрямь шли на всех парусах — то есть на веслах. На реке стояла тишь да гладь, дул едва заметный ветерок. Вода поблескивала на солнце, я держал корпус, раскрывал и закрывал колени, опускал лопасть ребром, не ловил лещей и налегал изо всех сил, поэтому к полудню мы прошли Клифтонский шлюз, и впереди показался увенчанный церковью меловой утес Клифтон-Хэмпдена.
Карта определяла этот участок как «самый неживописный на Темзе» и предлагала до Горинга добираться по железной дороге, чтобы не тратить на него время. Но глядя на сочные зеленые поля, расчерченные цветущими изгородями, и на одетые стройными тополями берега, я даже представить не мог, как же тогда выглядит живописный отрезок.
Все было в цвету: золото лютиков, белое кружево купыря, лавандовая россыпь кукушкина цвета на лугах, ирисы и лилии по берегам, розы и львиный зев с резными листьями в палисадниках у шлюзовых сторожек. Принарядилась даже вода. Кувшинки протягивали на ладонях розовые чашки, камыши прицепили фиолетовые с белым бутоньерки. С цветка на цветок сновали переливчатые сине-зеленые стрекозы, над лодкой порхали огромные бабочки, временами присаживаясь передохнуть на груду багажа и грозя опрокинуть ее за борт. Чуть поодаль над вязами тянулся в небо изящный шпиль — для полной идиллии не хватало только радуги. Неудивительно, что викторианцы так млели от природы и видов.
Теренс сменил меня на веслах, и мы, обогнув круглый мыс, где стоял крытый соломой домик, весь увитый ипомеей, приблизились к арочному мосту из золотистого песчаника.
— Во что только превратили реку! — посетовал Теренс. — Железнодорожные мосты, насыпи, газовые станции… Весь вид испортили.
Мы прошли под аркой, оставляя позади еще поворот. Других лодок почти не попадалось — только двое рыбаков с плота, пришвартованного под березой, помахали нам, хвастаясь огромной связкой рыбы. Профессор, к счастью, в этот момент спал. Принцесса тоже.
Я заглянул к ней в саквояж, когда мы с Теренсом менялись местами, — даже не шелохнулась. Бархатная подушка да и только. Не верится, что ей под силу изменить историю, а тем более разорвать континуум, — как не верилось, глядя на пращу Давида, заплесневевшую чашку Петри у Флеминга или на бочонок разной всячины, который Авраам Линкольн приобрел на благотворительной барахолке за доллар.
Но в хаотической системе существенно все: и кошка, и телега, и простуда, и каждый пустяк может стать роковым. В бочонке оказалось полное издание «Комментариев к закону» Блэкстоуна, которое Линкольну нипочем бы не купить за настоящую цену. И нипочем бы не стать юристом, если бы не этот трактат.
Однако в хаотической системе имеются еще и упреждающие петли, и страховочные механизмы, и противовесы, поэтому огромное большинство поступков попросту нивелирует друг друга. Армады в массе своей не гибнут от бурь, чаевые не вызывают революций, а барахло с распродаж тихо пылится на полке.
А значит, шансы, что кошка — даже в случае четырехдневного отсутствия — изменит ход истории, стремятся к нулю, особенно если мы больше не выбьемся из графика.
— Пожалуй, такими темпами к часу пройдем Дейский шлюз, — рассудил Теренс, выгружая хлеб с сыром, купленные им в Абингдоне на обед. — На реке ни души.
И впрямь. Если не считать одинокой лодки, двигающейся нам навстречу с тремя усатыми пассажирами в блейзерах и небольшой собачонкой на носу, настороженно смотрящей вперед. Они подплыли ближе, и до нас донеслись обрывки разговоров.
— Когда уже твоя очередь, Джей? — пропыхтел гребец тому, кто лежал на носу.
— Ты всего десять минут гребешь, Харрис, — ответил тот.
— Тогда сколько до следующего шлюза?
Третий, самый грузный из троих, поинтересовался, беря в руки банджо:
— А когда будем делать остановку на чай?
Пес, заметив нас, залился лаем.
— Прекрати, Монморанси, лаять невежливо, — отчитал его пассажир на носу.
— Теренс! — Я привстал. — Лодка!
Он глянул через плечо.
— Нас не заденут. Главное — держите рули ровно.
Пассажир с банджо взял несколько нестройных аккордов и начал напевать.
— Ради всего святого, Джордж, не пой! — хором воскликнули гребец и возлежащий на носу.
— И ты, Харрис, тоже не вздумай, — предупредил Джей.
— Почему? — возмутился тот.
— Потому что петь ты умеешь лишь в воображении, — заявил Джордж.
— Вот-вот, — поддержал Джей. — Помнишь партию адмирала из «Передника»?
