Я не спешу радовать её ответом. Но решаю заверить:
– Я не оставлю Лео. В понедельник вернусь.
– А завтра не можешь? Мне неспокойно.
– Почему?
Марлис застывает и смотрит на меня в упор остекленевшими глазами.
– Я не знаю. Слышала бы ты, как он орал… когда ты ушла.
Хорошо, что я не слышала. С этой стороны он уже достаточно доходчиво себя показал.
– Нет, не могу, Марлис. По субботам я работаю в хосписе.
Она застывает на мгновение, потом понимающе кивает.
– А в воскресенье?
– А в воскресенье я отдыхаю.
– Да-да, конечно. Но я скажу ему, что ты вернёшься в понедельник, ладно?
Я пожимаю плечами:
– Ладно.
Утром понедельника под моими балетками хрустят осколки. Лео в своей коляске стоит у окна и рассматривает капли на стекле – всю ночь шёл дождь. Да и не только ночь – все выходные тоже. Он прекрасно слышит мои шаги, но не поворачивается и не здоровается. На кухне было бы чисто, как в аптеке – ни посуды, ни бутылок, ни окурков, ни даже коробок на столешнице или столе, нигде ни крошки – если бы не одно «но». Весь пол завален осколками: белыми, чёрными, прозрачными и полупрозрачными. Я прохожу по ним к шкафам, проверяю – все пустые. Всё перебил. Хорошо, что сковородки не бьются. Возвращаюсь в холл, проверяю ванную – идеальная чистота. Лео вначале везде убрал, и только затем перебил посуду. Что это может означать?
Я опираюсь бедром на край дивана и долго смотрю на завитки волос на его затылке.
– Мне кажется, тебе пора укоротить волосы. Подстричься, в общем. Хочешь помогу? Я умею.
– Нет, мне нормально. Спасибо.
Наконец, Лео поворачивается: на щеках щетина, под глазами круги, во взгляде измученность и… обвинения. У него снова был приступ, а рядом никого. Он с такой усталостью смотрит мне в глаза, что мои внутренности сами собой отрываются от всего, к чему были до этого прилеплены. Мне кажется, я физически ощущаю, как рвутся ткани, тонкие оболочки, нитки сосудов, плёнки внутри меня.
Во вторник в Ване снова дождь, и Лео фотографирует капли на оконном стекле. Я так тихо, словно шёпотом, крадусь за своей камерой и немо возвращаюсь. Прижимаю живот к арктически холодным плитам пола, настраиваю объектив. В кадр попадает только часть его затылка. Я жду. Жду, пока он почувствует моё присутствие – жужжание назойливого комара. Это происходит скоро: Лео немного поворачивает голову в сторону, но ещё не смотрит. Я делаю снимок. Он разворачивается сильнее – в моём объективе чёткая линия его полупрофиля – снимок. Ещё немного, и в кадре длинная, ровная, задранная кверху кривая ресниц на его веке – снимок. Чёткий профиль – снимок. Ещё доля секунды, и на меня направлен цепкий, бьющий, сочащийся раздражением взгляд. Этот парень способен даже искоса смотреть так, что земля рассыпается под тобой фиолетовой пудрой. Я назову этот снимок Взглядом Ориона из Преисподней.
Но иногда, бывает, его взгляд словно распахивается, делается настолько открытым, что отвернуться нет сил, и кажется даже, что света вокруг как будто становится больше, он словно струится отовсюду, даже и из самых тёмных углов.
Пару часов спустя Лео работает в гостиной: на экране мелькают фото, сделанные им, очевидно, ещё до травмы. На них полосатый каньон – слоёный пирог из разноцветных пород. Он удаляет часть снимков, руководствуясь собственными субъективными критериями, потому что на мой вкус все фотографии интересны и мастерски сняты. Его чёлка не просто мешает ему, а загораживает обзор. Иногда он машинально забрасывает её назад, но чаще, просто наклоняет голову на бок и выглядывает из-под неё, словно пёс из будки.
– Знаешь, у тебя очень красивые волосы. Но ты прячешь за ними своё лицо, и это не очень хорошо, – сообщаю ему.
– Оно приторное.
Я на мгновение оторопеваю. Затем задумываюсь: да, Лео, скорее, прав, чем нет – в чертах его лица есть женственность. Она есть даже, наверное, немного в том, как он сложен.
Кажется, я понимаю, чем именно его не устраивает собственная внешность. Если надеть на Лео женскую одежду, соответствующе причесать и сделать мейкап, он всё равно бесспорно будет оставаться мужчиной. Но есть в его чертах некоторая утончённость, и именно ей он обязан тем, что эстеты называют красотой: она в форме его губ и носа, в высоте скул, в разрезе и выразительности глаз, и даже в линиях бровей. У Лео младенчески идеальная кожа и редкая щетина, что также не добавляет ему мужественности, а в качестве завершающего штриха к образу природа подарила ему аж три родинки – одну чуть выше носогубной складки, маленькую и по-женски аккуратную, и две на щеке. И словно бы от стыда за такую невозможную, непростительную красоту с его щёк, вернее, только с нижней их части, никогда не сходит румянец.
Внезапно мне приходит на ум кое-что из статей на историческом канале в Инстаграм.
– Александр Македонский тоже был награждён женоподобной внешностью.
Лео отрывается от ноутбука и поворачивается ко мне. Это редкая удача – настолько привлечь его внимание – поэтому я спешу выдать всё, что хочется сказать.
