– Я не должна была рассказывать тебе о свадьбе. Это было одним из условий. Такое правило. Я обещала никому не говорить. Он будет в ярости… Он… – Она закрывает лицо руками, впивается пальцами в кожу так, что костяшки пальцев побелели, и дышит часто и тяжело, как раненый зверь.
Я отстегиваю ремень безопасности, поворачиваюсь к сестре и придвигаюсь как можно ближе. Рычаг переключения передач впивается в бедро.
– Оливия, – я стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно, – Оливия, посмотри на меня.
Она подчиняется. Я беру ее руку и прижимаю к своей груди, прямо над сердцем.
– Следи за моим дыханием, – говорю я. – И дыши так же.
Я дышу медленно, глубоко: вдох, выдох. Мой психотерапевт заставлял меня выполнять это упражнение всякий раз, когда у меня случалась паническая атака во время особенно трудного сеанса. Я до сих пор помню тот изнуряющий страх и напряжение каждой мышцы, то ощущение потери контроля над собственным телом. Как мысли перескакивали с одной на другую так же часто и сбивчиво, как дыхание… Через пару минут грудь Оливии поднимается и опускается в такт с моей. Я продолжаю держать ее руку, но осторожно опускаю вниз.
– Извини, – шепчет сестра.
– Тебе не за что извиняться.
Ее длинные темные ресницы мокры от слез.
– Обещаешь никому не говорить?
Мой пульс учащается. Когда тебе доверяют тайну, это как просьба позаботиться о чьем-то ребенке: и бремя, и удовлетворение от того, что тебе доверяют что-то очень ценное.
– Я не скажу родителям, если ты пообещаешь всё рассказать полиции. Чем больше у них информации, тем больше шансов поймать его. Ты хочешь, чтобы его упекли в тюрьму, да?
Она кивает:
– Я им всё рассказала, честно. Хотя мне было стыдно. А остальным не говорю, потому что не хочу, чтобы меня жалели. Не хочу, чтобы меня воспринимали только как жертву похищения.
Я понимаю Оливию. Последние шестнадцать лет я изо всех сил пыталась быть не только сестрой пропавшей девочки Арден и даже на работе назвалась ненастоящим именем. Поэтому соглашаюсь хранить всё в тайне от мамы и папы.
Оливия с облегчением улыбается:
– Я скучала по тебе, Кейти.
– Я скучала еще сильнее.
– Но это невозможно.
К счастью, толпа у родительского дома на Блоссом-Хилл немного рассеялась: наверное, часть журналистов уехала делать репортаж об аварии. Мы выходим из машины и спешим в дом. Нас встречает целая симфония из щелканья камер и вопросительных выкриков. Репортеры так и вьются вокруг. Они даже не похожи на людей – просто туловища с фотоаппаратами вместо голов. Они обступают нас. Я обнимаю сестру и прижимаю к себе. Всё, что мы можем, – это протискиваться вперед. Я кричу им, прошу расступиться, но мой голос тонет в общей какофонии. Вдруг в толпе наступает просвет: это полицейский начинает расталкивать оголтелых репортеров. Чьи-то руки хватают нас, направляют и наконец заталкивают в дом и захлопывают за нами дверь.
Мама тут же оказывается рядом, вырывает у меня Оливию и обнимает. Папа с явным облегчением наблюдает, как его жена цепляется за дочь. Затем он бросает взгляд на меня, и облегчение тут же сменяется гневом. Как всегда.
– И о чем ты только думала?
– Оливии понадобилась новая одежда. Нас не было всего несколько часов.
– И не сказала нам? Не сказала
Я смотрю на Оливию. Она явно взволнована – то ли из-за того, что я могу нарушить обещание, то ли из-за того, что могу сказать родителям: наша вылазка – ее идея.
– Прости, – прошу я папу. Мама сжимает руку Оливии, всматривается в ее лицо, словно аукционист, изучающий бесценный лот на предмет повреждений. – С ней всё хорошо. Мы обе в порядке.
– Как ты могла быть такой безответственной? – шипит отец.
Оливия уже открывает рот, чтобы защитить меня, но я перебиваю.
– Я не подумала, – тихо отвечаю я.
Сестра сдвигает брови, я бросаю на нее предостерегающий взгляд: молчи. Отец считает смутьянкой именно меня. Он злится на меня, потому что ему так хочется. Ну и пускай. Какая теперь разница? Он злился на меня все последние шестнадцать лет. Еще один день ничего не меняет.
– Это я настояла на шоппинге. Мы прошли через лес, чтобы никто не видел. Я думала вернуться до того, как нас заметят.
– А вот люди заметили, – рявкает он, тыча в меня телефоном.
Я беру его мобильник. В новостной ленте в интернете уже полно фотографий, где мы за ланчем и прогуливаемся по магазинам. Я даже не заметила, как нас фотографировали. Я чувствую себя оскорбленной: никогда в жизни меня не выслеживали и не снимали посторонние люди.
– Говоришь, ты видела, как ее похититель прятался у дома Флоренс? Но решила, что вам одним безопасно шляться в лесу? В том самом лесу, через который он тащил ее в ночь похищения? – Отец в ярости. – Честно говоря, я не уверен, что ты на самом деле его видела.
