– Да, – соглашаюсь я, тщательно подбирая слова, чтобы не обидеть его. – Но она вернулась всего несколько недель назад. Может, сначала дать ей время освоиться? И чтобы журналисты немного успокоились?
Оскар смотрит на меня, пережевывая просьбу, словно кусок хряща, но в конце проглатывает и смиренно вздыхает:
– Разумеется, ты права. Прости, сам не знаю, о чем я думал. Дурацкая идея.
Я беру его за руки. Руки, которые знают мое тело почти так же хорошо, как я сама. Руки, которые обнимали меня, когда я рассказывала о сестре. Руки, которые научили меня играть на гитаре Билли Джоэла[27].
– Не дурацкая, – говорю я. – Совсем не дурацкая.
Оскар немного расслабляется, и я тоже.
– Давай назначим дату. Может быть, в это же время на следующий год?
На его лице мелькает разочарование.
– Да. На следующий год.
Мы замолкаем, продолжая наблюдать за человеком с лабрадором.
– Красивая собака, – замечаю я. – Чего не скажешь про маллет ее хозяина.
Оскар выгибает бровь:
– Не нравится?
– Маллет –
– Думаешь, мне бы не подошел?
– Такое никому не идет. Привет из восьмидесятых.
– Этот парень на самом деле из восьмидесятых.
Я хмурюсь:
– Да он моложе нас.
– Он путешественник во времени, – Оскар задорно улыбается.
Я наклоняюсь к нему, радуясь, что напряжение между нами рассеивается, как будто мы вытряхнули песок из пляжного полотенца.
– Делориан[28] или Тардис[29]?
– Волшебные повязки. Надень их – и… – Оскар вскидывает руки, растопырив пальцы. – Пуф! Он здесь, чтобы устроить маллет-революцию. Он основатель ОЛМ.
– ОЛМ?
– Общество любителей маллета.
Я улыбаюсь во весь рот, радуясь чудачествам жениха, указываю еще на нескольких прохожих, и Оскар тут же выдумывает о них веселые небылицы. Я всё еще смеюсь, когда он поднимается, выбрасывает упаковку из-под чипсов в урну, протягивает мне руку, и мы идем гулять по набережной.
– У тебя здорово получаются истории о разных людях, – говорю я. – Я и не подозревала, что ты такой выдумщик.
– Я веб-дизайнер, – делано возмущается он.
– Знаю, но компьютерный креатив – это другое.
Оскар пожимает плечами:
– Раньше мне нравилось писать. В университете я состоял в литературном объединении.
– Я не знала.
Он опять пожимает плечами:
– Бросил после второго курса.
– Почему?
– Нагрузка в университете стала больше, а папе не нравилось, что я отвлекаюсь. Дедушка владел фермерским магазином и всегда хотел передать его по наследству. Так что папин жизненный путь был предопределен, и он чувствовал себя в ловушке. Он хотел для меня большего. Поощрял заниматься компьютерами, потому что знал, что это прибыльно. В сфере технологий больше возможностей для трудоустройства, чем у писателя.
– Вот и мои родители настаивали на степени по английской литературе вместо степени по искусству.
Желание угодить родителям – один из базовых инстинктов. Это как приоткрыть рот, когда красишь губы.
Внизу, на пляже, компания подростков играет в фрисби. Рядом с ними холодильник с пивом и остатки барбекю. Две девушки отделяются от остальных и делают «колесо» на песке. Они визжат и хихикают, когда одна из них, перекувыркнувшись, приземляется на спину. Я никогда не была такой беззаботной. Никогда кокетливо не утаскивала шляпу у мальчика и не нахлобучивала на себя только для того, чтобы он погнался за мной. Никогда не сбегала тайком из дома. Никогда не крала у родителей водку и не пила из одной бутылки с бойфрендом, передавая ее туда-сюда. Тревога матери и строгость отца привязали меня к дому.
– Ты в порядке? – Оскар слегка сжимает мне руку.
– Да, просто… Я никогда не была такой, как они.
Он смотрит на подростков:
– Пьяной?
Я слабо улыбаюсь:
– Беззаботной. Непослушной. Я должна была вести себя безупречно, чтобы облегчить жизнь родителям. Это было утомительно.
– Ты чувствуешь, что что-то упустила?
– Всякие мелочи. Никаких вечеринок и ночевок вне дома, иначе мама будет волноваться. Но и кое-что поважнее. Например, где учиться и жить после школы. Я осталась рядом с мамой, потому что это было важно для нее. Я понимаю свои преимущества. Я выросла в чудесном доме. Ходила в хорошую школу. Родители любили меня. Обеспечивали. Но я всегда чувствовала, что тащу на себе тяжелую ношу. – Я замолкаю, чтобы не ляпнуть лишнего. Потому что этой ношей для меня стала она – Оливия. Я росла привязанной к гниющему трупу предположительно умершей сестры. Таскала ее за собой по школе, и ее широко раскрытые невидящие глаза наблюдали за мной с пола в классе, пока мы учили теорему Пифагора. Вечером я волокла ее холодное окоченевшее тело вверх по лестнице в свою комнату, где она лежала под кроватью, серая и разлагающаяся. По утрам она здоровалась со мной нежным взглядом. Я тащила ее вниз завтракать, и она разлагалась под моим стулом, пока я медленно и механически жевала хлопья.
– Но Оливия вернулась. – Голос Оскара вырывает меня из задумчивости. – Ты можешь сбросить эту ношу. Можешь делать что угодно,
