Не та дочь полностью

Секунду я медлю с ответом, желая сказать что-нибудь проницательное и умное – произвести впечатление. Мне же нужно произвести на него впечатление? Но вместо этого я отвечаю честно:

– Она жизнерадостная. Похоже, она быстро осваивается – гораздо быстрее, чем я думала. Сегодня, глядя на нее, никогда не догадаться, через что она прошла. Она выглядит как любая другая красивая девушка двадцати с лишним лет в этом городе. – Я делаю паузу и внимательно наблюдаю за доктором, чтобы уловить его реакцию. Не знаю, зачем, но мне хочется знать: согласен ли он, что моя сестра красивая. Доктор сохраняет бесстрастное выражение лица, терпеливо ожидая продолжения. Он из тех мужчин, которые легко держат язык за зубами. – Но она избегает говорить о нем, о жизни в плену, как будто захлопывает ставни. Отказывается говорить со всеми, кроме полиции.

Доктор наклоняет голову, и по мимолетному изменению выражения его лица я понимаю, что ошиблась. Ну, разумеется.

– Похоже, она делится секретами не только с полицией. Видимо, с вами тоже.

– Это моя работа. Иногда легче обременять постороннего человека, чем самых близких.

Странно, что этот человек знает о жизни моей сестры больше меня. Я представляю их вместе в кабинете из темного дерева, с темными стенами. Как Оливия раскрывается перед ним, выплескивая всё наружу. Она истекает кровью в его кабинете, страхи последних лет разливаются по ее венам и оседают каплями и лужицами на твердом дубовом полу. Она истекает перед ним кровью, и пока он перевязывает ее раны, пытаясь залечить их с помощью своей докторской степени и способности легко себя чувствовать в безднах молчания, боли, несчастий и тяжких тайн других людей, он влюбляется в нее. Так же, как ее обожают все остальные. Вся страна. Он знает ее сокровенные уголки, о которых не знаю я. И поэтому я спрашиваю:

– Как, по-вашему, она справляется?

– У нее бессонница. Ночные кошмары. Она… – он делает секундную паузу, тщательно подбирая слова. – Она борется с вашими родителями.

– Она считает, что мама душит ее.

– Значит, она вам это рассказала.

– Она моя сестра, – резко отвечаю я. Я как будто защищаюсь, и мне это не нравится. Оливия не канат в игре в перетягивание каната. Это не соревнование. – Вы не нарушаете врачебную тайну?

– Оливия хочет, чтобы я рассказал кое-что из того, что мы обсуждали.

– Кое-что?

Он кивает, нахмурив темные брови, и я чувствую: он оценивает меня. Я всегда гордилась, что во мне есть самые яркие, самые драгоценные частички Оливии. Но я имею в виду ту девочку, которой она была раньше, а не ту женщину, которой она стала. Теперь у нее больше общего с этим совершенно посторонним мужчиной, чем со мной.

– Каждый случай особенный, – говорит доктор Темпл. – Есть нюансы. Но часто человек, который долго отсутствовал, с трудом возвращается к прежней жизни. Дезориентация, гнев, ощущение одиночества – всё это нормально.

– Одиночество? – переспрашиваю я, уставившись на него. – Оливии одиноко?

Мысль о том, что моя сестра одинока, наполняет ужасом. Я знаю, что такое одиночество, его вкус, запах и форму. Как отчаянно оно цепляется, когда пытаешься сбросить его, как омертвевшую кожу. Одиночество – самая мучительная нищета[32].

– Так и есть, – подтверждает доктор.

Сердце бьется в груди часто-часто:

– Чем я могу помочь?

Он смущенно переминается с ноги на ногу:

– Оливия считает, что ей будет легче приспособиться, если вы вернетесь в родительский дом. На время, разумеется.

Наступает тишина. Переехать обратно в Блоссом-Хилл-хауз. Заставить Оскара жить с моей матерью – хуже того, с моим отцом. Самыми одинокими в моей жизни были годы, которые я провела в этом доме после похищения Оливии. Каждый вечер за ужином отец смеялся и улыбался маме, но избегал смотреть мне в глаза. Если мы когда-нибудь оставались наедине, даже всего на несколько минут, он утыкался в телефон или в книгу. Когда мама изредка навещала свою сестру в Вустере, папа вручал мне пачку двадцатифунтовых банкнот и отправлял на выходные к Флоренс. Он никогда не проявлял грубости – по крайней мере, явной, – но я чувствовала, что пространство между нами рассекают бритвенные лезвия и одно неверное движение повлечет тысячу кровавых порезов. Когда я сбежала в университет, жизнь в кампусе, хотя он и находился недалеко от дома, дала мне возможность отдышаться. Я не хочу возвращаться в Блоссом-Хилл-хауз. Не могу.

– Мне нужно обсудить это с женихом, – уклончиво отвечаю я.

На лице Гидеона мелькает разочарование – мимолетное, как проблеск дальних фар, – и исчезает.

– Разумеется.

Я смотрю на его левую руку. На пальце нет кольца. Подняв глаза, я замечаю, что он смотрит на мое кольцо с бриллиантом.

Смущенный тем, что его застукали, он вскидывает подбородок:

– А как вы со всем этим справляетесь?

– Замечательно.

Снова тишина. Он ждет. Я заставляю себя оставаться спокойной и неподвижной, давая понять, как неуютно мне в этой тишине. Его губы слегка изгибаются. Он понял.

– Что ж, если вам когда-нибудь понадобится поговорить, просто дайте знать.