– Как ты думаешь, она планировала самоубийство? – спросил меня Вэл, после того как дверь за Пенни и Рэнфордом закрылась. – Ее мать, я имею в виду. Она оставила распоряжение о дочери, отдала заверенный адвокатом документ опекунам. А потом пошла в спальню и отравилась. Почему она была так уверена, что надо позаботиться о будущем Пенни?
– Не знаю. Судя по всему, Пегги была в депрессии. Но самоубийство? Не уверен. Я вчера разговаривал с ней по телефону и сообщил, что собираюсь повидаться с Уорреном. Что я верю в его невиновность. Сегодня обещал заехать и рассказать ей о свидании. Она ждала моего визита, это точно. С чего бы ей кончать с собой, не узнав последние новости об отце Пенни? У эксперта уже есть предположение, от чего она умерла?
Вэл понизил голос:
– Похоже на сердечный приступ, но доктора что-то смущает. Он сегодня или завтра проведет вскрытие. Кроме того, мы забрали на экспертизу ее лекарства и тот напиток, который бедная женщина использовала, чтобы усилить их действие. Только ты же знаешь, я не могу…
– Да перестань. Это даже не твое дело.
Вэл печально махнул рукой.
– С каких пор я превратился в твоего осведомителя?
– С таких, как я собрался не дать разрушить твою карьеру, обвинив невиновного человека.
– Ты что-то знаешь об алиби своего брата. – Вэл серьезно заглянул мне в глаза, словно мечтая увидеть там микрофишу с напечатанным отчетом.
– Всему свое время, друг, всему свое время, – я чувствовал себя клишированным частным сыщиком из бульварного романа, но ничего не мог поделать. Было слишком рано раскрывать полиции подробности приключений Уоррена.
Я надел шляпу и покинул жилище скорби.
Оказавшись в машине, я закрыл глаза и попытался вспомнить всех, кто сегодня навещал Пегги накануне ее смерти. Мистер и миссис Рэнфорд, доктор Эверсли с лекарствами, секретарша Миранда с супом, мистер Гельб и наконец самая неожиданная гостья – Вайолет Стин. Племянница сказала, что они с ее матерью сильно поругались. Не мог ли этот визит стать последней каплей, заставившей Пегги принять слишком большую дозу снотворного? Или действительно их ссора спровоцировала у женщины настоящий сердечный приступ, хотя ее лечащий врач и уверял, что у нее здоровое сердце.
В любом случае стоило поговорить с Вайолет – расспросить у нее про поездку в заповедник, а также узнать, о чем они ссорились с бывшей миссис Стин.
Я направил автомобиль к дому Уоррена, но на мой звонок в дверь вышла горничная, сообщившая, что хозяйка уехала сегодня утром и еще не возвращалась.
– Она забрать чемоданы, месье, – сказала Маришка.
– Чемоданы?
– Да. Один большой и один маленький, – горничная показала руками примерные размеры чемоданов. – Я убирать комнату мадам, там не хватает одежды. Мадам сказать, что уехать на несколько дней к друзьям.
Странное решение для женщины, чей муж обвиняется в убийстве и со дня на день предстанет перед судом. Если только Вайолет действительно не застрелила Ричардса, как и предположил Уоррен, и теперь боится, что во время суда правда каким-то образом выплывет наружу.
Недоумевая по поводу всего происходящего в последние дни, я заехал на бульвар Олимпик в мемориальную библиотеку, где среди стеллажей обнаружил своего старого приятеля Маркуса Ван Ренна. Он курировал отдел английской поэзии, а параллельно преподавал в частном колледже Роббена и писал собственную работу о «малых елизаветинцах» или о чосеровском периоде – в общем, что-то восхитительно бессмысленное и бесконечное. Благодаря Маркусу я значительно расширил свой литературный кругозор, собственно, ему я был обязан знакомством с творчеством Лоуренса Даррела. У нас были прекрасные отношения, хотя моего друга по-прежнему угнетали две вещи – моя профессия частного сыщика и полное неприятие любого рода поэзии.
– Готов спорить, тебе опять нужна консультация литературоведа для очередного расследования, – проницательно заметил Маркус, оторвавшись от созерцания библиотечного каталога.
– Надеюсь, ты сможешь мне помочь. Что за стихотворение, в котором говориться примерно так «люблю тебя любовью, которая кажется утерянной».
Маркус посмотрел на меня подозрительно.
– Только не говори мне, что ты этого не знаешь. Это Элизабет Браунинг, сонет «Как сильно я люблю тебя», посвященный ее мужу.
Ах, вот почему моему брату запомнилось что-то похожее на оружие.
– Нет, это немыслимо! Эти стихи знают все. Их учат в школе. Это как «Ворон» Эдгара По, как Уитмен29. Ты не можешь быть таким дремучим.
– Мне очень стыдно, но поэзия никогда не откладывалась у меня в голове. Ты не мог бы напомнить мне это стихотворение?
Маркус усмирил гневно дрожащую верхнюю губу и принялся выразительно декламировать:
