— Я вам комнату дал! — обрадованно еще раз отметил свое самопожертвование Файман. — А в «Централе» же все от вас зависит. И вы мне тоже можете помочь... не зря, конечно... Я же не буду стоять из-за расходов.
Русаков понял. По соседству реставрировалось уже несколько магазинов. Обдерганные и ошарпанные фасады домов начали постепенно украшаться вывесками. Не мог и находящийся в бойких кварталах «Централь» долго зиять сквозь зеркальные стекла нутром нищенского заведения и жилья пирожников. Но и Калашниковых выселять на произвол судьбы Русакову хотелось меньше всего. Надо было сообразить, как быть, и тогда сговариваться с торговцами.
Русаков поднялся и, поставив на стул ногу, придвинулся к компанионам.
— Это хорошо... Помещение придется сдать под магазин, но я пирожников не выгоню, не устроив их, и кроме того ведь магазины спокон веков принято сдавать с торгов... Может быть, организующийся кооператив захочет взять помещение.
— Ох, товарищ Русаков! — испугался и заволновался Файман. — Кооператив вам что даст? Кооператив расписку даст, а я деньги принесу. Все деньги отдам. Вы же жалованья не получаете, а от доходов можете вычитать, что вам полагается. Мы уже с вами знакомы. Я вам помог. Помогите мне... Нужно контракт насчет аренды — напишем контракт! Заплатим жилотделу! А вам — за труды. Мне и жилотделу не в счет, а вам надо! Товарищ Русаков, как будто вы банкир, что вам деньги не нужны?
Файн укоризненно соглашался и кивал головой, будто другого выхода ни у Русакова, ни у торговцев не было.
Русаков был не в таком положении, чтобы за предложение взятки указать компанионам на дверь. Коменданты бесхозяйственных и нищенских домов вроде «Централя» часто только и жили устройством доходных комбинаций с жилплощадью. Он же вдобавок должен был всегда чувствовать себя под угрозой преследования. А главное, в голове билась мысль о необходимости спасти из детского дома сына.
И Русаков несколько мгновений стоял в мучительном смятении, не сразу решаясь еще на одно преступление.
Торговцы переглянулись между собой и ждали.
«Э, не до жеманства, когда существование основано на подлоге! » — вывел против воли Русаков.
Он повернулся к торговцам.
— Я согласен, но должен сговориться с Калашниковым. Их нужно перевести, а комнаты, которые я могу им дать, — заняты. Имейте только в виду, что вам мне придется заплатить как следует. Подачкой не отделаетесь.
— Вам магарыч по совести, товарищ Русаков! — воскликнул Файман.
— Комиссионные же проценты это! — политично поддакнул Файн. —Кто может иметь против?
— Комиссионные? — покосился зло Русаков. — Я не маленький. Как буду называть это, — дело мое!
— Да... Извините, мы же посвоему все говорим, товарищ Русаков, — сейчас же политично согласился Файн. — Значит тогда вы скажете Давиду Абрамовичу...
— Скажу вам или самому Давиду Абрамовичу.
— До свидания.
— До свидания.
Визитеры вышли, а Русаков взял снова в руки гвозди и молоток и, задумавшись, остановился возле стола. Можно было получить денег, броситься в Одессу, выручить Леньку, вернуться с ним — а дальше что?..
Механически подняв молоток, он начал им безотчетно пристукивать по столу, тяжело качая головой.
Что делать, чтобы — если не теперь, то хоть когда-нибудь — обеспечить себе счастье жизни с Льолой, с сыном, при возможности открыто смотреть людям в глаза и не бояться встречи со знакомыми?..
Русаков бросил молоток и безнадежным взглядом надолго уткнулся в окно.
Будущее представлялось в самом черном свете. Думая о сыне, жене и все чаще исходя тоской от отсутствия всякой надежды на перемену в своем положении, Русаков вгонял в пустую дыру души все, что могло обещать ему со временем хоть крупицу счастья. Будто в темное дно холодного ледника бухнул глыбу отравных грез о Льоле, толкнул туда же и вспыхнувщий было безудержный порыв к спасению Леньки. Нельзя было решаться на риск хлопот о мальчике, зная, что первое же проявление им в глазах других людей какого бы то ни было интереса к сыну могло кончиться плохо для него самого.
Может быть, он так и не нашел бы никакого выхода, если бы не вертелась в заведенном ритме жизнь.
Но она вертелась.
