— Ты, Соломон, умеешь обращаться с товарищами и говоришь так политично, что тебя все слушают. А я же, только войду куда надо, так мне уже отказывают, чего бы я ни просил. И надумаю что-нибудь сделать в советских фирмах и выгоду знаю, но начну разговаривать — у меня все пропадает. Так давай — я буду надумывать, ты будешь с ними говорить, вместе будем ходить куда надо и вкладывать деньги, и ты увидишь, каким небоскребом подымется у нас свой собственный трест.
Это было голодное время, когда кое-какие остатки товаров могли увидеть свет лишь по нарядам не успевших еще осмотреться советских хозяйственников.
Файн согласился. Несколько придуманных Файманом и совместно с ним проведенных комбинаций с выклянчиванием очередной полузаконной сделки помогли им действительно округлиться, и с той поры компания укрепилась.
Оба спекулянта с трогательной наивностью думали, что они ничего общего не имеют с буржуазией, которую разгромили и которой не дают воскреснуть большевики. Капиталисты — это прежние финансовые тузы, которые открыто, при помощи закона и правительства, собирали на фабрики тысячи людей и грубо выжимали барыши. Нет, пусть-ка из них кто-нибудь попробовал бы приложить ум и изобретательность к тому, чтобы ниоткуда и из ничего доставать все, что нужно. На это способен не всякий, и теперешнему дельцу — не барыш, а награда за его ум тот доход, который он умеет извлекать не без таланта и риска при советских порядках. Оба торговца на свой лад поэтому сочувствовали всяким новым мерам советов, ущемлявшим прежнюю буржуазию. Чтили авторитет Ленина.
— А как вы думаете, Давид, — спрашивал коллегу Файн, —не напустят большевики опять этих Морозовых да Мерилизов, если умрет Ленин?
— Что ты, Соломон, городишь!.. Программа же у большевиков останется.
— Программа-то программа... а «всерьез и надолго» разве не говорят они?
— Ну, так это же про нас говорят, чтобы к нам не привязывались махновцы какие-нибудь и сумасшедшие... Коммунисты тоже всякие есть. Вот им и распорядился Ильич, чтоб они дисциплину понимали.
— Знаете, Давид: коммунист Ильич, а настоящий Моисей для рабочих.
— Коммунист... — жалел со вздохом Файмана. — А ему бы в Америке президентом... Ой, какие бы дела были! Сколько бы новых делов открылось!
У обоих торговцев делалось сладко во рту.
— А может быть, он и не коммунист? Привлекает простолюдье партией, а на уме мозгует такое, что другим царям не снилось?
— Ой, коммунист! — колебался Файман.
И каждый про-себя думал:
«Все равно кто! Но если бы поговорить с ним, разве не обратил бы на их политичность внимания такой умный главарь рабочих? »
И у каждого делалось приятно на душе.
Оба компаньона после вселения к Файману Стебуна пришли в канцелярию к Русакову, выбрав вечером время, когда комендант был дома.
Русаков мастерил в углу комнаты полку для книг, которыми начал обзаводиться. Когда постучали, бросил кусок добытого откуда-то старого плиса, предназначавшегося им для декоративной заделки досок, и с горстью гвоздиков в одной руке, с молотком — в другой открыл дверь.
— Здравствуйте, товарищ Русаков! — чуть высунулся вперед Файман. — Мы хотели поговорить...
— Можно зайти побеспокоить разговором? — перегнулся половиной туловища над головой маленького компаниона Файн и в подтверждение серьезности просьбы замер на Русакове глазами.
Русакова тронул забавный визит.
— Не кусаюсь, граждане, пожалуйста!
Он дал дорогу посетителям, придвинул стулья и выжидательно сел перед ними.
— Чем могу служить?
— Вы притесняли меня, товарищ Русаков, — начал, волнуясь, боязливо Файман.
Он волновался перед всяким официальным представителем власти и не мог скрыть перед ними своего страха после того, как у него чекисты реквизировали торговлю и пригрозили ему подвалом за сопротивление.
— Я комнату сейчас же вам для гражданина Сте
буна дал. Ну, надо вам — так надо. Для Стебуна — так для Стебуна. Ничего не поделаешь!
— Товарищу Русакову хоть не для себя, а всегда надо! —закивал уступчиво головой Файн.
— Я знаю: для других! — согласился сейчас же Файман, повернувшись скоропалительно со стороны в сторону. —Но и вы, товарищ Русаков... и вам, товарищ Русаков... у вас, гражданин комендант, есть тоже дом и помещения...
Русаков с испытующим, насторожившимся интересом вкололся в подговаривавшегося глазами. Файман даже вспотел, подойдя к сути визита, но, не решаясь сказать главного, только ерзнул к своему компаниону:
— Скажите вы, Соломон, как это приличней. Вы же можете лучше меня...
Файн откашлялся.
— Давид Абрамович, должны вы знать, товарищ Русаков, — стал объяснять жилец «Централя», —желает открыть прежнее дело. Он торговал немножко галантереей, и в «Централе», где теперь пекарня и где живет Калашников, был магазин Давида Абрамовича Файмана. Всем же объявлено теперь, что уже нэп... И вот Давид Абрамович очень старается опять открыть магазинчик на прежнем месте.
