Шаповал о чем-то спорил с заведующим земотделом. Увидев секретаря, обрадовался, что сообща с ним принудит заведующего земотделом смириться, и шагнул, чтобы подтащить его к столу, но сейчас же очутился перед Кровенюком.
— Га, Кровенюк? — изумился Шаповал. — В чем дело?
Кровенюк после поездки в Москву побывал в Ростове и приехал со всеми мандатами, какие давали ему
права на деятельность в районе в качестве военкома. Он чувствовал себя центровиком и, явившись в совет, побаивался только бесцеремонности Шаповала.
— Я назначен военкомом. Нашел квартиру. Прошу дать приказ команде вашего совета, чтобы распоряжения об оперативной работе кроме меня ни от кого теперь дружинники не принимали. Позвольте начать у вас военную работу.
Кровенюк дулся от важности настолько, что сдерживал в себе позыв к излияниям и не напомнил ни о прежнем знакомстве с Шаповалом, ни о ночевке в теплушке.
Шаповал, ждавший назначения военкома в город, обменялся с секретарем им обоим понятной усмешкой и мотнул беспрекословно головой.
— Работайте, работайте!.. Почаще советуйтесь только с нами.
Кровенюк задрал губу, будто его обидели.
— О чем полагается, всегда сговорюсь. Другое и сам решу. Не на такой работе был.
Шаповал не стал спорить и повернулся к секретарю и заведующему земотделом, ответив Кровенюку махом руки:
— Работайте, увидим. Казаков только не раздразните придирками да насчет того, что бандитизм тут у нас, займитесь!
Кровенюк ушел.
На обязанности Русакова было фактическое руководство всем заводом. Механический инвентарь различных станков он во-время отремонтировал и привел в порядок. Большинство посуды проходило на этих станках через обточку, обстружку. Утюги здесь еще полировались и подвергались сборке и соединению из отдельных частей.
К заводу целыми днями подвозились черепки снарядов с руин взорвавшихся артиллерийских складов.
От него тянулись подводы с товаром. А иногда в конторе на заводе происходил и торг.
Однажды, запоздав несколько с выходом на работу и подходя к заводу, Русаков еще издали увидел возле ворот две подводы; около них толклись вооруженные кнутами станичники в длинных бекешах. Из-за стены с ними перекрикивался вытянувший в обличительном азарте голову и плечи Поляков.
Подойдя ближе, Русаков убедился, что здесь в полном разгаре начатая московским монтером полемика.
— Вешать большевиков кто собирался? Не ты, старый идол, когда я столбы проставлял к станции?
— И-и, браток, — отговаривался нехотя угрюмый бородач-казачина, в то время как его партнер бегал вокруг глазами и топтался у телеги, ожидая, не откроет ли кто-нибудь ворот, — да разве ж мы душегубством живем, чтоб вешать кого-нибудь?
— А то скажешь — не одним миром с бандитами мазан? Сиротой представляешься!.. Кто предсказывал, что на наших столбах коммунистов будут вешать, как только придет англичанка и станет отправлять всех на живодерню — не ты, скажешь?
— Так, браток, может, и сказал, так для шутки же... Вспоминаешь ты напраслину...
— Теперь напраслину, когда на чугунках захотел заработать! Ишь, жилы! Кулаки станичные! То вешать только и знали, а то поживу почуяли и сразу казанскими сиротами прикидываться научились. На шею опять бедноте лезете?
— Да и где у нас тыи самые кулаки, гражданин товарищ?.. И что ж вы угрожаете, что какая-нибудь кучка таких-сяких кулаков на чью-то шею полезет? Их и кулаков, может, на каждую станицу один да два человека дармоедов каких. А вы «на шею да на шею! » Мало есть кулаков теперь всяких!
— Мала куча, да вонюча!
— И-и, хлопче!.. Ну, вызвольте ж, браток, могарыч мой...
— Ишь, могарыч! В губтютю за могарыч хочешь?
Русаков, остановившийся на некотором расстоянии
позади казака, чтобы узнать, по какому поводу измывается монтер над станичниками, решил вступиться за приезжих.
— Вы что мытарите казака? — крикнул он монтеру.
Казак грузно обернулся. Поляков, наполовину высунувшийся из-за стены, колыхнулся выброшенными к казаку руками и разразился угрозной жалобой:
— Да как же... Ведем мы, еще только когда приехали, с города линию, ставлю я столбы, а он остановился на подводе, — вез что-то, — и спрашивает: — «Что, мол, голомузик, это для себя, говорит, дрючок ставишь? » — «Как для себя? » — «А вот вешать коммунию англичанка скоро придет». Понятно, мне обидно стало. Говорю: «Нет, мол, это повесим мы проволоку, будем чугунки делать, а нас вешать довольно! » «Наделаете! » — говорит. А теперь, когда прослышал, что можно посуду покупать, он и прикидывается сиротой...
— Ну что же, мало на свете бешеных людей разве? Пошлите его в контору, и пусть там торгуются с ними.
— Контры больше разведет, если продавать такому. Я чую, что за дышло этот казачище!
— Не разведет, товарищ Поляков. Теперь вышло из моды и у казаков слушать старорежимных наговорщиков.
И повернувшись к казаку, Русаков указал на ворота:
— Езжайте, дядька, прямо к конторе.
— Не пустят, гражданин товарищ.
— Пустят, я скажу.
— От спасибо вам, товарищ. А этого голомузика слушайте, что он наговорит!
