Тяжело что-то перевернул в голове и после этого дернул рукой беспомощно.
— Быков получил, а хутор сожгли. Теперь ни кола, ни двора... не знаю, что и делать...
— Фу ты, несчастье! — искренно вырвалось у Русакова. — Кто же сжег?
— Казаки, должно...
Крестьянин смолк.
Поляков, как оказалось, за вагонное знакомство с Колтушиным ухватился всерьез, после приезда успел побывать на хуторе у крестьянина, стал ухаживать за начавшей невеститься Химой, помог ее отцу устроить дело с получением быков и был взбешен расправой казаков больше самих пострадавших. Но он явно ничего не мог сделать, как, впрочем, и никто другой. Подступил к Русакову.
— Это контрики проклятые! Помните, я тогда ругался с казаком, что посуду покупать приезжал? Он не только торгует, — он то-и-дело то привозит кого-то в город, то увозит... А с ним был еще один кубанец.
Русаков не знал, насколько приемлемы эти условия, почувствовал только, что другого выбора у погорельца с дочерью нет. Взглянул на землероба.
— Что же, Афанасий Ермолаевич... Вам итти некуда, пойдемте ко мне, отдохнете и расскажете все, я угощу вас хоть чаем... Товарищ Поляков, ко мне в гости!
— Пойдемте.
Неудачник-иногородец поднял глаза, будто просыпаясь от забытья, щипнул растрепанное мочало бороды и, махнув рукой, покорно последовал за расшевелившим его техником.
— Если больше не даст — придется продавать быков да наниматься самим где придется.
— Как же у вас, Афанасий Ермолаевич, все сгорело, а быки уцелели?
— Так и остались оттого, что я их только получил. Хлопотал все. Только достукался, — товарищ Поляков помогли мне в земотделе и продкоме все сделать, я у них и заночевал, — утром получил, пригоняю их домой, а на хуторе... нет хутора, одна Хима возле трубы плачет. Хорошо, что с собой чего-нибудь не сделала...
— Ай-яй, горе-то какое!
Русаков привел к себе гостей, заставил няню добыть у квартирной хозяйки стаканы, приготовить угощение и устроить чай, добился того, что немного отошли у него бобыль-крестьянин и девушка.
Потолковали, — иного выхода у них не находилось, как итти в батраки к договаривавшему их казаку Пономареву.
Поляков тут же заявил, что останется работать в Георгиевске до осени. Дергачев собирался возвращаться в Электросельстрой, а он решил остаться простым слесарем на заводе и ждать, пока Хима с отцом заработают и справятся с силами, чтобы завести себе хибарку.
Поляков поблагодарил Русакова за чай, будто он именно отвечал за благополучие своих знакомых. Когда гости простились, Поляков пошел с ними обратно на постоялый, где крестьянин оставил быков.
Они сели на приступочках у входа.
Возвратившихся погорельцев увидел через окно чаевавший в харчевне Пономарев.
Это был приметливый, староверчески крупнобородый и оборотистый мужчина, о котором Русаков хорошего впечатления не составил бы, приглядись к нему хоть мимоходом.
Он ждал тех людей, с которыми вел переговоры утром. Сразу заметил, что они вышли из состояния столбняка. Презрительно и враждебно обежал взглядом щуплого и беспокойного Полякова. Что-то свое надумал, но допил чай, рассчитался с хозяином постоялого, вышел, запряг лошадей и тогда вдруг повернулся к ступенькам.
— Ну, работники, согласны?
Крестьянин встал, отступил почему-то на одну ступеньку. Поднялась и Хима, вопросительно глядя на отца.
Поляков с приступки уставился на казака, который зловеще не отводил полминуты взгляда от упавшего духом погорельца.
Погорелец отрицательно ерзнул руками и затряс головой.
— Нет, Аверьян Гаврилович... Триста если дадите...
— Триста? — казак бросил в дрожки кнут, взял вожжи и уселся. — А ты же раньше соглашался за двести пядьдесят?
— То раньше, а теперь раздумал.
— Гм-гм! Ты раздумал, а я надумал... Значит триста? Еще откладывать да приезжать опять сюда — разоришься из-за одних работников. Я согласен, Апанас, поедем, поработай на Пономарева... Собирайся на своих быках, а я поеду, буду вечером ждать.
Погорелец ушибленно посмотрел на казака, но вздрогнул и повернулся к дочери.
— Значит, едем? — спросила та.
— Что ж, дочка, едем, больше уж никто не даст. Собирай там.
Он обернулся к казаку.
— Дайте задатку, Аверьян Гаврилович.
— Не веришь?
— Да надо ж хоть рубах себе да дочке купить.
— На.
Пономарев ткнул батраку несколько бумажек совзнаков и тронул лошадей, отдав распоряжение:
— Запрягай и сегодня езжай, чтоб завтра уже быть в поле!
— Слухаю, Аверьян Гаврилович.
Казак уехал. Погорелец пошел запрягать в телегу быков, а Хима стала прощаться с Поляковым.
Поляков кляцал зубами на казака.
— Сдерет с вас шкуру он работой.
— Одно лето! — успокаивала Хима.
— А к вам на хутор, как праздник, я буду приезжать, чтобы он не знал.
— Бандиты бы не убили вас, Семен Иванович.
