— Ну ты и здоров бегать. Все уже в мыле, а ты словно с девушкой по парку прогулялся, — сказал мне латыш. Звали его Хари Берзиньш и родился он на рижском взморье, как сам мне сказал. До войны готовился стать актёром. Приехал в Москву, и там прошёл смотры на киностудии Мосфильм. Фактура латыша пришлась очень кстати. Светловолосый двухметровый здоровяк с простым добродушным лицом. Прям бери и ставь на роль рабочего или колхозника. Вот только с русским языком у него были проблемы. Говорил с сильным акцентом и сам не всех понимал. За полгода настойчивого обучения проблема почти исчезла. За это время он успел сняться в нескольких эпизодах в двух картинах. В роли революционного матроса на корабле, у которого не было слов, и молчаливого шахтёра. Ещё он занимался спортом: стрелял в тире, прыгал с парашютом и учился водить машину. Когда грянула война он уже двадцать третьего июня пришёл в военкомат. Был отправлен в один из истребительных батальонов УНКВД Москвы. Подразделению вменялась борьба с паникерами, с парашютистами, диверсантами и так далее.
А вот как он оказался в спецотряде никому не рассказал. По обмолвкам Панкратова парня к нам временно придали для выполнения этого задания из войск НКВД. Будет ли он и дальше служить под его рукой — никто не знает.
Как и все в группе латыш был вооружён автоматом. Но вместо взрывчатки, ушедшей на подрыв склада, нёс за плечами радиостанцию.
Немного переведя дух, Панкратов полез в «сидор» за картой. Уже скоро получилось сориентироваться и определить своё местоположение.
— Здесь спрячемся, — он ткнул пальцем в зеленое пятно на карте, означающее лесной массив. — И свяжемся со своими. Сейчас отдых два часа, — он посмотрел на меня. — Андрей, сможешь первым отдежурить?
Уточнял полагаю специально из-за того, что ночью мне выпало поработать за всех. Вдруг лишь с виду как огурчик, а внутри уже давно растёкся киселём.
— Смогу, — подтвердил я. — Сами отдыхайте. Все два часа мои.
— Нам потом опять до вечера бежать, — предупредил он меня.
— Справлюсь, — заверил я его. Раз мог с помощью заговоров преодолеть усталость, то требовалось этим пользоваться. Силы моим товарищам ещё понадобятся.
После быстрого перекуса галетами с тушёнкой парни уснули сразу же, как только более-менее удобно устроились на земле среди травы. Считай полтора суток все на ногах и под грузом дикого нервного напряжения.
Всё было тихо. Ровно через два часа товарищи зашевелились.
— Пять минут привести себя в порядок, попить воды и перемотать портянки, — хриплым после сна голосом скомандовал Панкратов. — Потом выдвигаемся.
Если немцы и кинули войска на облаву, то мы этого не увидели. Успели уйти из опасных квадратов. Ближе к вечеру, забурившись в такую глухомань, где даже волки гадить побоятся, командир приказал развернуть радиостанцию. Скоро должен был состояться сеанс связи со штабом. На рации работал Виктор. Панкратов передал ему листок с донесением. После того как боец отстучал его, бумажка была сожжена, а пепел растёрт. Почти сразу же пришёл ответ.
Прочитав его, Сашка озадачено хмыкнул.
— Что там, командир? — вырвалось у Ивана.
— Приказано сегодня выдвинуться в определённый квадрат и ждать ночью самолёт с грузом. Нам скинут взрывчатку. А утром во время сеанса передадут новые вводные. М-да… — ответил тот.
— Нас по радиосигналу не засекут? — задал в свою очередь вопрос я. В памяти пробудились картины из фильмов, художественных и документальных, как на дорогах вставали грузовики с пеленгаторами, а немецкие цепи стрелков прочесывали деревни и леса в поисках советского радиста.
— Успеем уйти, — махнул он рукой. — Здесь сейчас множество станций работает. И вроде нашей, и у окруженцев в болотах с лесами. Чтобы фашисты навелись конкретно на нашу нужно быть очень невезучими.
И опять мы бежали. На СВО тоже приходилось бегать. Но там это была причина, связанная с особенностью штурмов и засильем дронов. Здесь же я бегал по вражеским тылам даже не столько для того, чтобы не быть пойманным, а для быстрого перемещения из одной точки в другую.
Весь вечер мы готовили место для приёма груза. Поляну не нужно было очищать от деревьев и кочек, так как самолёт не собирался садиться, но требовалось разложить несколько больших костров. А для них нужно найти сухие дрова, чтобы те быстро и ярко разгорелись.
— Когда-то наши предки собирали так бересту для писем, а сейчас приходиться губить деревья ради войны. Из-за проклятой фашисткой мрази, — просто так сказал Витька, сдирая вместе со мной березовую кору. Он занимался живым деревом. Я же снимал кору с поваленного, уже наполовину сгнившего. Потом всю свою добычу запихали внутрь высокого «шалашика» из сухих жердей и веток. Костры были большие. Около метра диметром и полтора метра в высоту. Кроме бересты в качестве растопки пошли в ход прошлогодние сухие стебли крапивы и репейника.
Как только с кострами было закончено, мы с Иваном полезли на макушки деревьев с биноклями, чтобы следить за окружающей местностью.
