Папа смотрелся странно в празднично украшенной гостиной. Я настояла на том, чтобы декор оставили до самого его приезда. С елки сняли игрушки, но не сняли огни и ветки гипсофилы. Все только бы папа тоже смог почувствовать дух нового года.
— Не у всех у нас есть влиятельные родственники.
— Именно. Тебе повезло больше, чем другим. Но ты не хочешь прислушаться ко мне, а стремишься к тем, кто не сделал для тебя ничего.
Папа переоделся. Аделаида Георгиевна распорядилась уничтожить всю его одежду и даже приказала проветрить жарко натопленный дом, чтобы выгнать дух камер, отчаяния и морального разложения. Она даже пригласила в дом парикмахера. Но папа отказался от него, зачесал волосы назад, пообедал и объявил, что пора возвращаться в родные края. Он выглядел таким напряженным при этом.
— Все устаканится и вернется на круги своя. Я не виноват ни в чем! Это станет известно всем.
Я смяла подушку-думку, чувствуя что-то сродни отчаянию вперемешку со злостью. Неожиданно папа перестал быть тем родителем которого я знала. Он превратился в озлобленного ребенка, который не желал соглашаться с разумными доводами вообще и никак!
— Ты сам пойдешь доказывать им это? — парировала бабушка, постучав тростью о ковер. — Как думаешь сколько понадобится времени на это?
— Сколько бы не понадобилось…
— Ну-да. Ну-да! Это тоже все твое, Павел. Но ты забываешь, что у тебя есть дочь. Ты готов обречь на это не только себя, но и ребенка?
— Все верно. Ида, моя дочь.
Бабушка фыркнула, а я буквально увидела-услышала, о чем подумала эта рассерженная женщина. Она не пыталась доказать ему обратного.
— Именно так я и сказала. Она твоя дочь, а не жена, чтобы делить с тобой все горести и радости! Детям желают лучшего!
Я вздохнула, поднявшись с места. В виске закололо.
Дело шло к ссоре, а я не хотела участвовать в этом. Смотреть, как ссорятся два одинаково дорогих мне человека, переживать и рвать душу на куски. Тем более понимать. Я реально понимала переживания, как папы, так и бабули.
Так что пусть все будет, как будет.
— Прогуляюсь немного.
— Нет ты останешься!
Резкие интонации отца, заставили меня не просто медленно повернуться к нему, а приподнять брови. Все вышло так помимо воли. Он никогда не разговаривал со мной в подобном тоне, если только исключить тот памятный вечер. Так со мной не обращался никто в этом доме, и я быстро привыкла к хорошему.
— Что?
— Останешься, послушаешь и посмотришь на свою родственницу, — папа как-то жестко усмехнулся. — Какой она может быть.
Мне не понравилась эта его эмоция, но еще больше — смысл его слов. Кажется, что от негодования мое лицо и грудь залило жаром.
— Нет, — ответила я, вопреки буре внутри меня, не узнав своего голоса. — Не останусь, потому что не хочу видеть таким тебя.
— Каким?!
— Мне принести зеркало? — спросила я, оглядев комнату в его поисках. — Или лучше сказать, как отвратительно ты ведешь себя…
Всего пару слов с папой и голова разболелась ну просто ужасно.
— Обработали тебя! — он вновь усмехнулся и стал таким злым. — Настроили против меня!
Черты его осунувшегося лица заострились и стали откровенно неприятными.
— Мне стыдно за тебя папа, — проговорила я старательно ровно. — Как хорошо, что этого не видит мама.
Я специально напомнила ему о маме, и он понял меня. Я видела по его глазам, что он вспомнил о том, что сказал мне тогда про нее, про меня… Да, вообще про весь женский род вместе взятый. Это не я думала о нем плохо. Никто не настраивал меня. А он варился в котле своих прошлых обид и ненавидел всех за свои неудачи.
— Привет, Фил.
Я перезвонила своему французскому приятелю, до этого сбросив его звонок. Как водится в самую неподходящую на то минуту я вдруг понадобилась всем — папе, Марине, даже невидимому ни разу дяде Андрею (кроме фотографии и видео связи), Косте и Филипу.
— И вновь я слышу этот озабоченный голос — сказал лохматый парень вместо приветствия. — Еще немного и на тебе можно будет сыграть.
Я выбрала самого незаинтересованного в моей жизненной ситуации собеседника, желая просто поговорить и отвлечься от накинувшихся на меня мыслей. Жизнь вновь менялась, не успев прийти в стабильное состояние.
— Почему?
— Ты напряжена, как гитарная струна, — продолжал говорить Фил, улыбаясь при этом.
Его улыбка чувствовалась даже сквозь огромные расстояния.
— Ты поэт. Тебе говорили об этом?
— Ни разу, но слышать это приятно.
Я принялась бродить по дому, а в итоге выскочила из него, поймав вопросительный взгляд Люси и Леонида. Не хотелось сбрасывать звонок и объяснять, чтобы то ни было им. Не для того я набрала своего заморского друга.
— Арти, — позвал меня друг, употребив редкое сокращение от моего имени, — я звоню тебе не просто так.
Кажется, что внутри у меня все похолодело, но я отогнала это состояние. Фил не мог сделать мне ничего такого. Но я ошибалась.
— Я слушаю?
— Насчет сентябрьского бала. Я не смогу сопровождать тебя на нем и хочу сказать об этом уже сейчас, чтобы ты могла найти себе пару за этии месяцы.
