— Хорошо, — он говорит, после чего ложиться на спину и прижимает меня к своей груди. Так мы и лежим в объятиях друг друга, при этом думая о своём. На удивление, осознание того, что теперь я не являюсь девственницей, не приводит меня в ужас или панику. Раньше мне казалось, что именно этим будет забита моя голова после первого раза, но сейчас я совершенно спокойна и совсем не мучаюсь от опасений, что я могла поспешить, либо же сделала это не с тем человеком. Отдать свою девственность Александру было правильным решением. Даже больше, чем правильным, ведь с ним мне не просто физически, но и морально комфортно. Я в него влюблена. Очень сильно влюблена, и было бы огромной ошибкой с моей стороны, если бы я, как изначально было мною решено, распланировала наш первый раз поэтапно и ждала приемлемой даты. Если бы именно так всё и произошло, наш первый раз был бы сухим, неестественным и менее чувственным. Всё же не зря Лиззи со столь всезнающим видом вручила мне пачку презервативов, ибо, если не она, сегодня между мной и Александром ничего бы не произошло.
Кто бы мог подумать, что первая любовь Кинга, его бывшая, так поспособствует произошедшему?
Комментарий к Глава XXII. Голубые ботинки проложили начало.
Что ж, это наконец произошло. Новый уровень отношений Нилы и Александра. Также прояснялись некоторые вопросы из прошлого и скрытые мысли, о которых либо не говорилось, либо очень завуалировано намекалось. Надеюсь, Вам нравится моя работа, и если она в самом деле пришлась Вам по душе, то, пожалуйста, ставьте «палец вверх». Это многое будет для меня значить.
========== Глава XXIII. Быстрые похороны после обеда. ==========
Как говорится, к хорошему быстро привыкаешь. Именно поэтому, когда я одна просыпаюсь у себя в постели от ненавистного звона будильника и не замечаю рядом с собой мирно спящего Кинга, который на протяжении целой недели обнимал меня во сне, я чувствую некое негодование внутри. В конце концов, несмотря на моё нежелание шевелиться и лёгкое раздражение, которое вызвано тем, что мне надо идти в школу, я встаю с кровати и плетусь в сторону ванной комнаты. Но стоит мне краем глаза взглянуть на своё отражение в зеркале, как я в одно мгновение прихожу в неописуемый ужас. Мою сонливость как рукой снимает открывающийся вид на мою буквально лиловую шею, на которой с трудом можно разглядеть здоровую, нетронутую кожу. Перед отлётом в Нью-Йорк я внимательно изучила её, но тогда я заметила лишь несколько засосов и покраснений, которые я с лёгкостью замаскировала тональным кремом. Сейчас же, впившись взглядом в своё отражение, я замираю с приоткрытым ртом, ибо невозможно скрыть подобное. Поскольку моя единственная надежда — косметика, я дрожащими от волнения руками втираю в шею всё, что только имеет телесный оттенок, дабы утаить от окружающих последствия вчерашнего дня. Но ничего не получается. Конечно, засосы стали не такими яркими, как раньше, но их всё равно запросто можно заметить невооружённым взглядом. Если это увидит Ричард, он сразу же поймёт, что я соврала и провела целую неделю с Александром, и за это он, в лучшем случае, убьёт меня. Намотав по меньшей мере десяток кругов по комнате, я в конечном итоге иду на отчаянный шаг и решаюсь прибегнуть к помощи Гвинет, которая должна знать как скрыть подобное.
Так как выйти из своей спальни в подобном виде я не могу по объективной причине, я звоню ей, и, стоит ей в лёгком недоумении ответить, как я прошу её захватить свою косметичку и зайти ко мне в комнату. К моему счастью, Гвинет воспринимает мою просьбу о помощи, как желание сделать сногсшибательный макияж перед школой, потому без лишних слов и расспросов соглашается. Но стоит ей зайти ко мне в спальню, как она с ошеломлённым видом замирает на месте, при этом понимая, что косметика нужна мне исключительно для того, чтобы все присутствующие в доме не лишились слуха от разъярённых криков Ричарда.
— О. Мой. Бог, — делая паузу буквально после каждого слова, протягивает Гвинет, когда издалека рассматривает мою пострадавшую от множества засосов и укусов шею. — По всей видимости, неделька у тебя прошла головокружительно хорошо, Нила, — она с звенящим укором в голосе произносит, прикрывая за собой дверь и проходя внутрь спальни. — Ты к Алексу в Лондон летала, я правильно понимаю? Только не смей мне врать, — она сердито требует, почему мне ничего другого, кроме как сказать правду, не остаётся. — Было?
— Было, — я стыдливо признаюсь, пряча глаза. — Только Ричарду не говори, что я соврала. Он меня закопает, если узнает.
— Я ничего ему не скажу, потому что ты сама это сделаешь.
— Нет! — я восклицаю, стоит мне услышать её единственное требование, ибо заявление о лжи, в результате которой я потеряла девственность, равняется для меня самоубийству. Как она себе это вообще представляет?
