— Надеюсь, что ты ошибаешься, — она миролюбиво протягивает и впервые за все годы одаривает меня лёгкой, едва заметной улыбкой, что повергает меня в ужас. Неужели страх приближающейся смерти всё-таки лишил её рассудка? Иначе как объяснить небывалую для неё снисходительность и мягкость в общении со мной?
Поскольку сказать друг другу нам решительно нечего, между нами повисает совершенно не давящая тишина. По крайней мере для меня, ибо я ухожу в свои мысли, которые всецело посвящены Кингу и моей надежде на наше с ним скорое примирение. Но боюсь, всё не так-то просто, как мне того бы хотелось, ведь мы повздорили и так обозлились друг на друга не из-за глупой фразы, после которой он сказал мне пару гнусностей, а я бросила трубку. Это началось задолго до этого. Но что, чёрт возьми, послужило причиной подобного разлада, я ума не приложу. Мучаясь из-за жгучей обиды и неясности я даже смею подозревать, что Александр может испытывать тоже, что и Лиззи однажды. Боюсь, как бы он не столкнулся с дилеммой в виде двух девушек, к одной из которых он испытывает сильные и настоящие чувства, а с другой он встречается…
Я поджимаю губы. Нет, даже думать не могу о подобном, иначе на моих ладонях, в которые я имею несознательную привычку от сильного волнения впиваться ногтями, не останется неповреждённой кожи. В попытке отделаться от тяготящих мыслей, я поднимаю глаза и устремляю их к небу. И к своему изумлению, мои раздумья о парне временно отходят на задний план, ибо я впиваюсь взглядом в заходящее за горизонт солнце. Не часто встретишь такое изобилие красок.
— Ого, — я не удерживаюсь и тихо шепчу себе под нос, продолжая рассматривать жадным до деталей взглядом будто бы горящее небо.
— Наконец хоть кто-то оценил здешние закаты, — всё-таки мой короткий и едва слышный комментарий не остался незамеченным Джозефиной, которая самодовольно улыбается, отчего у меня складывается впечатление, будто она считает, что красота здешних закатов всецело её заслуга. — Так что же произошло между тобой и тем очаровательным пареньком? Помнится, я говорила тебе держаться за него, как за последнюю надежду, — по всей видимости, молчание между нами ей сильно наскучило, а возвращаться к подхалимничающей компании она не хочет, потому и решает поболтать со мной и затронуть при этом единственную тему, на которую я совершенно ни с кем не хочу говорить. — Я жду ответа, и даже не смей мне отказывать, — она твёрдо, но с примесью лёгкого любопытства настаивает. — Ты ведь не хочешь, чтобы я тебя с того света донимала?
— Из ада не выпускают, — я с ухмылкой отвечаю, ибо чувствую, что подобная фраза на сей раз останется безнаказанной.
— Вот же засранка, — она со смешком отвечает, делая глоток красного вина из бокала, с которым она, по всей видимости, не расстаётся. — Но всё же… — теперь она уже более серьёзным тоном протягивает.
— Просто поругались, — я отвечаю, неотрывно глядя на небо.
— Ну что за скука смертная? Могла бы хоть немного красноречивей ответить, — Джозефина упрекает меня, а я, знающая её не один год, всё равно поражаюсь её наглости, ведь понимаю, что она до сих пор ожидает от меня обширный и захватывающий её сердце ответ. И осознав, что рано или поздно мне при всём моём нежелании придётся подчиниться и поведать ей причину нашего разлада, я ей отвечаю.
— Всё было хорошо, даже прекрасно, вплоть до того момента, как он стал вести себя отстранённо и холодно. Он меня обидел, я бросила трубку. Прошло почти три недели, и больше я от него ничего не слышала, — я пожимаю плечами, не желая больше затрагивать эту тему. Но Джозефина, которой не приходится по душе мой краткий и сухой ответ, решает развить эту тему.
— Ох уж эти парни… Излюбленное их дело — держать внутри себя все обиды и недовольства, делать вид, что всё хорошо, а затем в один прекрасный день они не выдерживают вес собственных чувств и, взорвавшись будто бы по щелчку пальцев, уходят в закат без каких-либо объяснений, при этом считая, что причина их злости и обиды была всем предельно ясна, — она изрекает с видом женщины, которая достаточно часто встречалась с подобным поведением мужчин в жизни.
Потому как оспаривать её слова я не могу по причине того, что у меня был всего лишь один парень, к которому не соответствует подобное замечание, я решаю сказать ей лишь то, что подобным не оправдать Александра. Но прежде чем я успеваю даже рот открыть, в памяти внезапно всплывают многочисленные лёгкие обиды Кинга, которые были вызваны тем, что я крайне редко проявляю инициативу в наших отношениях — не пишу и не звоню первая. А я всего-то боялась показаться навязчивой… Но не успеваю я отделаться от наваждения, будто бы Александр и в самом деле многие месяцы таил на меня обиду, как следом я припоминаю его шутки, которые сейчас кажутся мне совсем не шутками, отчего всё внутри горит то ли от ужаса осознания, то ли от страха не быть прощённой.
