Положил трубку, а сам хочет выть…. Вытащить… Эти суки военные не готовы идти в наступление. Они отступают. Хомр– не его зона ответственности. Его ребятам не дадут туда зайти. Что делать? Пойти напролом? Действовать самому? Это самоубийство. Если не его самого, плевать не себя, то ее точно…. Лишь бы девочка смогла скрыть их связь…. Он снова бьет по столу… Как он мог так лажануться! Он словно подарил ее им! Она была в его машине, одна, незащищенная… На блюдечке с голубой каемочкой…
Подошел к окну, приложил горячий лоб к холодному стеклу. Посмотрел на звездное небо.
– Слышишь, Амаль! Мало ли тебе моих мучений?! Почему она? За что? Ты же знаешь всю правду!!!
Но звезды молчали в ответ… Амаль молчала…
***
За эти недели его сумасшествие достигло немыслимых масштабов. День и ночь Она была перед его глазами. День и ночь он прокручивал в памяти каждый ее вздох, каждый разговор, каждое движение, каждый стон… Он любил. Любил сильнее, чем ожидал от себя… И эта любовь была не созидающей, она была разрушением… Его разрушением, ее разрушением. Плевать, пусть разрушится весь мир, но она– его….
– Он напивается до беспамятства, а потом с утра собирает себя по кусочкам. С какими– то непонятными друзьями они ходят по каким– то вонючим притонам, пьют паршивый алкоголь, паленый, а потом его выворачивает наизнанку. Наверное, он делает это, чтобы ему было плохо не только морально, но и физически, не знаю… Как это еще объяснить… Три раза он выезжал по ночам с ребятами в пригород. Его отговаривали все, даже господин Авад, но он никого не слушает, берет оружие и идет со своими бойцами в первых рядах… У него вся грудина и ключица в синяках от отдачи автомата Калашникова, руки исполосаны колючими кустарниками шиповника, в засаде которого они сидели, в мозолях. Ребята говорят, дважды пуля прошла в миллиметре от него, хотя он особо от нее и не бежал… Он обезумел…Позавчера мы взяли пятерых боевиков с флагами радикальных исламистов, трое из которых оказались ливийцами. Он допрашивал их главаря лично и чуть не забил его кулаками до полусмерти, – тихо докладывал по телефону его помощник…
Молчание на другом конце провода.
– Вызовите его во дворец, немедленно…
– Но он опять пьян.
– Ничего, Шеф говорит, пусть приезжает даже невменяемым…
***
Васель насилу умыл лицо ледяной водой. Это все, что он мог сделать, чтобы хотя бы отдаленно вернуть себе человеческий облик.
Зачем ехать в президентский дворец? Что им от него надо?
Он поднимался по мраморным ступенькам и не мог понять, что вдруг о нем вспомнили на самом верху. Это было удивительно, но его собирался принимать сам глава государства…
В той одежде, в которой он приехал туда, его не пустили… Предусмотрительно пригласили в одну из комнат, где его ждал нормальный новый костюм, бритва и умывальник.
Еще чего, он не собирался что– то там себе сбривать. Пусть сами себе побреют яйца… Костюм переодел, умылся, принял душ. Он действительно выглядел, как бомж.
– Вы ждали меня, дядя?– спросил он уважительно, но без привычного пиетета.
– Привет, заходи. Наслышан о твоих подвигах.
Васель сел на обозначенный ему стул.
– Как понимаешь, времени у меня мало. Давай начистоту. Так больше продолжаться не может. Весь Дамаск говорит о твоей… «депрессии»… Берешь себя в руки. Завязываешь с алкоголем. Приводишь себя в порядок. Ты хоть понимаешь, что творишь?
Усмехается в ответ. Донесли, значит…
– Ты Али. Ты человек государства. Думать должен о государстве, а не о том, что там под юбкой у какой– то русской девчонки…
Стиснул зубы. Молчит…
– Даю слово, мы освободим Хомр, как и все страну… Освободим ее. Но только без твоей самодеятельности. Не заставляй меня прибегать к крайним мерам!
