В первый раз я по-настоящему прочувствовал эту ревность, когда Лобановский стал тренером сборной, а вместо него в Киев пришел Юрий Морозов. Со мной вели переговоры в ЦК. Увы, мне не удалось подобрать хороший тренерский штаб. Ориентировался в первую очередь на отношения с бывшими футболистами, с которыми раньше играл. Но, как выяснилось, те люди, которых я изначально видел рядом с собой, не внушали такого доверия тем, кто утверждал штат. И в итоге Лобановскому удалось продавить кандидатуру Морозова как последователя его методик. Но главное, конечно, заключалось в том, что в случае неудачного результата у него и удачного у меня ему просто некуда было возвращаться. Помимо этого, по словам самого Лобановского, работать с руководством гораздо сложнее, чем руководить командой.
Вся эта история, конечно же, сказалась сразу. В тот момент, когда мы пытались составить план подготовки олимпийской и национальной команд. Как-то так вышло, что олимпийская получила гораздо меньшее количество сборов, и сами сборы по времени оказались до предела ограничены.
Я сравнил планы, после чего отправился в комнату, где сидели Морозов и Лобановский: «Ребята, что же это такое? Откуда такая дискриминация?» - «Да нет, ты о чем? Какая дискриминация?!» - «Значит, так, сроки подготовки у нас будут точно такими же, как и у вас» Они начали улыбаться, подначивать: «Зачем тебе? Ты что, собираешься выиграть?» Я вздохнул: «Не знаю, что я хочу выиграть. Но хочу сделать все, для того чтобы выиграть». В итоге планы подкорректировали, и наша подготовка практически ни в чем не уступала графику основной сборной.
Естественно, я просил Колоскова, чтобы он стал этаким буфером между нами. Но его всегда больше устраивало наблюдать бой издалека, сверху. Он не занимал определенной позиции, мягко говоря, барражировал, не ссорясь ни с тем, ни с другим. Поэтому основным помощником у меня скорее был инструктор ЦК, а затем и зампред Спорткомитета СССР Николай Иванович Русак. Только благодаря ему мне удалось отстоять позицию с планом, да и не только. Но той ситуации мне, конечно, не забыли, те самые ревнивые отношения начали перерастать в антагонизм, и дальнейшее сотрудничество со «старшими» проходило в условиях, приближенных к боевым.
Когда национальная команда уже готовилась к первенству Европы 1988 года, мы еще играли отборочные матчи. И вот перед подготовкой к одному из них последовало предложение забрать у нас пять человек к Лобановскому. Просили Михайличенко, Добровольского, Тищенко, Лютого и кого-то еще. На встрече с коллегами в присутствии Колоскова я стал доказывать: «Вы же понимаете, что я еду в Чехословакию. Мне нужен этот матч, чтобы смоделировать игру и дать игровую практику тем, кто будет выходить на поле в отборочной встрече». На что меня заверили: «Все в порядке, они сыграют у нас». - «Нет вопросов!» Но никто из указанных игроков на поле за основную сборную так и не вышел. В итоге на совещании, уже перед самой нашей игрой, на котором собрался весь тренерский совет, имел место весьма важный момент. Лобановский выступал с докладом, в котором говорил о единстве в тренерском коллективе - мол, что только так мы можем добиться результатов, и так далее и тому подобное. Я встаю: «Хорошо. О каком единстве ты говоришь? О каком результате можно вести речь, когда ты срываешь подготовку олимпийской команды. Берешь игроков, обещаешь их поставить в состав, но они в итоге не играют?» При всех, как положено. Полуторжественной атмосферы, свойственной подобным собраниям, как не бывало. После этого мы перекинулись репликами, Лобановский взорвался: «Все, не будет теперь никаких коллег, никаких отношений!» Я говорю: «Успокойся, ты и это переживешь».
Теперь уже совершенно точно были две самостоятельные команды. У каждой - своя смета, свой план, автономное финансовое обеспечение. Исключение было лишь одно: уже перед финальным турниром в ФРГ встал вопрос, что с национальной командой должны поехать Михайличенко и Добровольский. Не скажу, что я уж очень сильно возражал. Не отпустить ребят означало лишить их возможности сыграть на крупнейшем турнире. С моей стороны решение запретить было бы крамольным и весьма неумным. Да и возможности запретить у меня, скорее всего, не было, поскольку вопрос решался на уровне первых секретарей ЦК. Проблемой для меня могло быть то, что они снова не будут играть в команде. И Михайличенко, и Добровольский к тому моменту стали зрелыми мастерами, олимпийская сборная с ними одержала много побед, мы вообще практически не оступались. И если бы они сыграли на чемпионате Европы, они стали бы еще сильнее, опытнее, искушеннее. Для Михайличенко все так и случилось. Добровольский же получил травму и турнир пропустил.
