Но здесь, в Мусейоне, сегодня сохранялась лишь небольшая часть всех сокровищ. После страшного пожара, случившегося во времена каезара Юлиуса, спасенные свитки были перенесены в Храм Сераписа, возвышавшийся над городом на своей неприступной горе, про которую отец говорил Ясону, что она очень похожа на другую Храмовую Гору, что в далекой Иудее, в священном для евреев полисе Ерушалаиме. С годами в мягкой породе горы Храма Сераписа сотни рабов, рубя камень день и ночь, вырезали целые галереи пещер, и там, на нескольких уровнях, при искусно устроенной вентиляции (так, чтобы от сырого морского воздуха не заводилась черная болезнь на папирусах), вдали от губительного для старых манускриптов солнечного света, под охраной храмовых жрецов сберегалась главная ценность Мусейона и всей Александрии — Библиотека. Конечно, некоторая часть свитков хранилась, как и раньше, в самом Мусейоне, и старые залы для чтения остались на прежнем месте, но все чаще приходилось заказывать нужные трактаты из Хранилища, или же работать прямо там, в огромном Храме — "подниматься к Серапису".
Про Ясона можно было сказать, что он вырос в Библиотеке. Он помнил, как давным-давно Наставник привел их, еще совсем малышей, туда впервые, и какой огромной и страшной показалась ему статуя Аполлона, и как им было велено не шуметь, чтобы не мешать работать писцам-Хранителям и философам, сидевшим на скамьях и стоявшим у пюпитров, и как пахли старые папирусы — это был запах мудрости и знания, и теперь он будет сопровождать Ясона всегда, настраивая на учебу и помогая сосредоточиться. Он помнил, как трудно было учиться писать на койне — ведь строчки шли не в ту сторону, а в наказание за испорченный папирус Наставник больно бил учеников по пальцам. Сначала их учили писать под диктовку, и трудность была в том, чтобы услышать текст правильно — не каждый Наставник диктовал ясно и четко, были и такие, у которых по старости лет уже не хватало зубов, и некоторые звуки они произносили неразборчиво, а то и вовсе неверно. Затем их учили переписывать тексты — здесь нужно было уметь разобрать начертание букв, характерное для каждого писца, суметь восстановить стершиеся слоги или даже целые слова, угадывая их по общему смыслу трактата. Этому искусству их обучали писцы Библиотеки, ее Хранители. И наконец, настал день, когда каждому из них выдали по стандартному листу чистого, нового папируса (достаточно большого, чтобы одним оборотом свернуть его в самый настоящий свиток!) и дали задание — написать свой собственный текст, сочинение. Тему, конечно, задал Наставник: "Почему бог Серапис есть самый главный из всех богов Александрии?". Когда наставник вышел из аудиториума, мальчишки принялись шептаться, щедро делясь идеями относительно главного городского божества. Одни говорили, что все дело в корзинке с фруктами на голове у бога, другие считали, что раз статуя Сераписа голубого цвета — потому он и главный, ведь больше ни в одном храме города голубых статуй не водилось. Ясон же написал на своем папирусе следующее: Серапис есть самый главный бог, потому что именно в его Храме находится Библиотека, ведь только самый сильный бог сможет сохранить ее от сырости и пожаров… Наставнику очень понравился такой ответ, но первое сочинение запомнилось даже не этим, а тем волшебным чувством, которое появилось у Ясона, когда чистое поле папируса заполнилось его собственными словами, когда отрывочные и спутанные мысли обрели стройность параллельных строчек, украшенных хвостиками дельты, лямбды и кси. Этот текст был его и только его — не стихи Омироса, не драма Эврипидиса, не речь Маркуса Туллиуса Чичеро. Легкий страх перед чистым папирусом и почти физическое удовольствие от появляющегося из-под острого кончика каламоса текста — все это осталось с Ясоном навсегда.