По окончании хлопотного дня, лежа на кушетке в своем доме и потягивая вино, разбавленное холодной водой, Юда размышлял о своих чувствах и приходил к неутешительному выводу: он влюбился. Разумеется, это чувство посещало торговца пряностями не впервые — о, и далеко не впервые! Но до сего дня Юда, считавший себя хорошим евреем (и вполне заслуженно), никогда не нарушал заповедь "не пожелай жены ближнего своего". А вот сейчас он впервые понял, что готов ее нарушить. И что было удивительнее всего — он вовсе не хотел становиться тайным любовником Мирьям и обходиться с ней, будто с блудницей: он хотел видеть ее своей женой, здесь, в этом доме. Он мог бы дать ей гораздо больше, чем ее теперешний муж, мелкий ремесленник — о, гораздо больше! У его жены была бы собственная рабыня — нет, даже две рабыни! Ей никогда больше не пришлось бы выполнять никакой тяжелой и грязной работы по хозяйству! Но как, как он мог бы достичь желаемого? Сводницы квартала Дельта были здесь ему не помощницы: их дело — создавать еврейские семьи, а не разрушать их. Юда решительно не знал, что делать, но чутье опытного торговца подсказывало ему: покупателя необходимо заинтересовать, сделать так, чтобы он захотел прийти еще. И Юда просто начал с того, что стал уделять Мирьям больше внимания, чем обычно, и он ничуть не лицемерил — ему самому хотелось этого. Их разговоры становились с каждым разом все дольше и дольше, а потом Юда заметил, что Мирьям стала приходить в такое время, когда посетительниц почти не было, и им никто не мешал. В этом уже был определенный риск для репутации Мирьям: замужней женщине не полагалось оставаться наедине с мужчиной, если только он не был ее родственником, а долгие беседы при посторонних обязательно вызывали пересуды в квартале. Юда же, в свою очередь, пренебрегал поучением мудрых: "не умножай бесед с женщиной": желание было сильнее благоразумия, и он умножал. Они беседовали в лавке, беседовали в маленьком тенистом палисаднике, разбитом у самого входа: Мирьям рассказывала о своей прошлой жизни в Нацерете и Кфар-Нахуме, а Юда, никогда в Иудее не бывавший, слушал с интересом и в свою очередь рассказывал об Александрии, о величественных храмах бывшей столицы Страны Фараонов — Мемфиса, о гигантских треугольных башнях, выстроенных в пустыне еще в древности — так давно, что сейчас, в наше торопливое и беспокойное время, уже никто и не помнит, для чего они были нужны… Юда чувствовал (или ему хотелось так думать), что сердце Мирьям постепенно обращается к нему, но не знал, сможет ли он стать для нее кем-то большим, чем просто друг. Но он видел, что Мирьям чувствует себя более свободно, чем раньше, когда говорит с ним, чаще улыбается и смеется. Так было до этой зимы, до наступления месяца шват. Зимой Юда заметил, что Мирьям стала задумчивой и молчаливой, затем она обмолвилась, что муж ее уехал по делам, и, судя по всему, отсутствовал он долго, месяца два. Затем до Юды дошли слухи, что плотник Йосэф вернулся, но Мирьям не повеселела — напротив, стала еще более замкнутой и мрачной. И вот в один из дней, когда они были в лавке одни, и Юда по привычке, дружески, поинтересовался у Мирьям, как ее дела — она вместо ответа вдруг расплакалась. Юда всполошился: сначала он решил, что его вопрос почему-то обидел Мирьям. Он усадил ее на скамью, протянул глиняную кружку с водой. Было видно, что Мирьям очень неловко от того, что она не смогла сдержаться, но успокоиться она сумела еще не скоро, и только потом ответила встревоженному Юде:
— Йосэф хочет, чтобы мы. чтобы мы вернулись в Иудею.
— Господи сохрани, — пробормотал Юда ошеломленно.
