Прошло несколько месяцев с тех пор, как Йосэф заговорил о возвращении в Иудею, давно минули осенние праздники: радостный Рош-А-Шана — Новый Год, грозный Йом-Кипур — День Искупления, и веселый Суккот — Праздник Шалашей, а жизнь в семье александрийского плотника так и не вернулась в прежнее русло, на что Мирьям втайне надеялась. Йосэф стал замкнутым, мало улыбался, часто и подолгу молился, но совсем перестал бывать в синагоге рабби Александра, вместо же этого уходил куда-то по вечерам, проводил время со Зрубавелем и его товарищами, читал тайные свитки и слушал их толкования, и почти всегда брал с собой Ясона. Муж стал придирчив: следил за тем, где и какие продукты покупает Мирьям и готовит ли по всем правилам, в доме теперь не бывало ни мяса, ни вина, а когда у жены бывали запретные дни, он избегал даже случайно касаться ее руки или плеча, держался от нее на расстоянии. Он велел ей выбросить всю ее одежду, пошитую из слишком ярких тканей, и отныне ей было позволено выходить из дома только с покрытой головой — никто не должен был видеть ее роскошных кудрявых волос, ибо в них — соблазн Велиала… Мирьям все это напоминало жизнь в доме отца, тоже ревностно соблюдавшего Закон, но тогда она не знала другой жизни и принимала все как данность, а теперь, среди шумного и разноцветного города, она начинала чувствовать себя заключенной в темницу. Она пыталась выспросить у Йосэфа, зачем все это, и неужели нельзя жить так, как раньше, как живут все их знакомые и соседи, но муж злился на ее вопросы и говорил, ничего толком не объясняя: твое дело — вести дом и быть примерной женой и матерью, говорил он, а мое — изучать Закон и следовать ему, и тогда в будущем мире моя праведность разделится между нами обоими. Иногда, будучи в добром расположении духа, Йосэф делился с ней тем, что изучал на тайных встречах с братьями, говорил о книге Ханоха, седьмого праотца, который за праведность свою был взят живым на небо к самому Творцу.
— Вот что делает праведность и соблюдение Закона! — торжествующе поднимал он палец, — И как же я был неразумен раньше, в молодости! — Йосэф с сожалением качал головой, — Ты ведь помнишь, Мири, как еще в Галилее я ходил порой к рабби советоваться, можно ли взять заказ у гоев, и он говорил — можно, но ты можешь строить только до тех пор, пока не дойдешь до
Мирьям не понимала, почему Йосэф так изменился и что это за Царствие Божие, за которым непременно нужно ехать в Иудею, но она знала одно — ей страшно. Раньше ее пугал только Зрубавель, теперь же она боялась и собственного мужа. Ей казалось, что он ослеплен, и в этом ослеплении готов разрушить и ее жизнь, и жизнь их сына. И единственным местом, где она чувствовала себя хорошо и спокойно, была пропахшая пряностями лавка Юды Тамара. После того, как Мирьям, неожиданно для самой себя, рассказала ему про свою беду, у нее вдруг будто упала пелена с глаз — она поняла, что Юда не просто ее хороший знакомый и даже друг, а мужчина, которому она нравится.
Это было незнакомое для нее чувство — нравиться постороннему мужчине. Мирьям смущали сами мысли об этом, но теперь ее тянуло к Юде, будто к теплу очага в промозглый зимний день. Его глаза, его сильные руки, которыми он поддерживал ее за локоть, его теплые пальцы, которыми он порой касался ее руки… Наконец настал день, когда Юда обнял ее и поцеловал, и Мирьям едва не лишилась сознания, потому что закружилась не только ее голова, но и весь мир вокруг. Уходи от него, сказал ей Юда, и Мирьям, еще не до конца придя в себя, сразу поняла — от кого. Уходи сегодня же, вместе с сыном. Я хочу, чтобы ты жила здесь, со мной. Я выплачу ему сумму, указанную в ктубе, я заставлю его дать тебе гет31! Пусть он плывет, куда хочет, а ты останешься со мной!