– Сестры! – отдуваясь, повторил капитан и промокнул вмиг выступившую испарину. – С головой у нее – да, тяжело, а так в полном порядке, ее двоим мужикам не удержать! Свихнулась – вот и все тяжелое состояние!
Никто не оппонировал. Сорокин продолжил:
– К делу. Допустим, нашел ты Соньку и Введенского. Сонька в наличии, Лукич куда делся?
– Он сбежал.
– А ты?
– Приказал остановиться, он не подчинился, я открыл огонь…
– Умно, ничего не скажешь, – саркастически похвалил капитан, – откуда нож у Соньки?
– Введенский дал.
– Откуда футляр со скрипкой?
– Введенский дал.
Остапчук хмыкнул:
– Введенский? Тебе? Сам? Не завирайся.
– Тихо, – скомандовал Сорокин, Иван Саныч подчинился. – Хорошо, положим. Откуда он футляр взял?
– Сказал, что нашел.
– Где?
– Не назвал место, сказал: двадцати верст не будет, предложил пройти.
– Почему не пошли?
– Ольгу я искал, – тупо повторил Акимов.
После некоторой паузы Сорокин уточнил:
– То есть ты решил, что убийца – Введенский?
– Так точно.
Остапчук не выдержал:
– Введенский?! Да у него от бабских соплей коленки трясутся!
Сергей, скрипя зубами, напомнил:
– Уголовник, хромой, высокий, девочкам лично знакомый…
– Он за Соньку сам кого хочешь убьет, – возмутился Иван Саныч, но, вспомнив кое-что, смутился, пробормотал: – Ну эта… да. – И замолчал.
– …С ножом и скрипкой же, – закончил Сергей.
– Разберемся, – кивнул Николай Николаевич. – Ты пытаешься меня убедить в том, что все правильно сделал, следовал установкам и устной ориентировке.
– Я же говорю…
– Цыц!
Возникла великая тишь. Сорокин, потирая грудь, заговорил скрежещущим голосом:
– Не палить ты должен был, а выяснить, откуда он футляр взял. И тем более у кого. Что, если он видел того, кого мы ищем… единственный известный очевидец? А ты что же наделал, недоопер?
Акимов разозлился:
– Да с чего вы ему-то поверили? Кто он вам? Когда-то такой был, но люди меняются!
– В колонии-то? – немедленно пристал Иван Саныч.
Сорокин прервал:
– Меняются, значит. То есть в колонии чистоплюй и барыга Введенский стал убийцей. Добро. А давай по-другому: я тебя, идиота, сто лет как знаю, но кто тебя ведает? Может, ты изменился? Примерный семьянин, а на самом деле убийца?
– Я?!
– А что? Ты, милиционер, нападаешь с ножом на девочку – как раз посреди леса, по которому крейсирует убийца…
– И при этом имеешь при себе вещь последней жертвы, – добавил Остапчук.
– Вот-вот, – подтвердил капитан. – Если бы я следовал твоей логике, ты бы прокурору сказки рассказывал.
«Обложили», – понял Акимов, но все-таки по инерции топорщился:
– Так ведь не я, а он сбежал. И не я нападал на Соньку, а она.
Иван Саныч погонял в ухе пальцем, точно пытаясь понять: не чудится ли ему та чушь, которую он слышал.
– На оперуполномоченного лейтенанта Акимова в лесу напала с ножом ребенок Соня Палкина. – Сказав сие, Сорокин принял непростое решение, накапав еще валокордина, а сверху употребил валерианы.
Остапчук построил из пальцев козу:
– Товарищ капитан, символически?
Николай Николаевич, поколебавшись, все-таки отказался:
– Это тут не поможет, Иван Саныч. Момент, – вытер слезу с глаза, подождал, пока лекарство начнет действовать, потом снова заговорил спокойнее: – И еще. Молись, чтобы Наталья в себя пришла и угрозы свои забыла, ведь одна кляуза прокурору или в главк – и хана. А если еще и Катька подтявкнет?
– Так ведь Введенский…
Капитан стукнул кулаком по столу:
– Кроме тебя, никто его не видел! Он сидит!
– Сонька…
– Ни за что не признается! – твердо сказал Саныч. – Введенская она, хоть и Палкина! Своих не сдаст, да еще так наврет с семь коробов, что ни один судейский не усомнится.
«Где я так нагрешил? – со спокойствием отчаяния размышлял Акимов. – Ведь формально все правильно сделал – и тут перевернули вверх ногами, и теперь уже мне оправдываться?»
И с покорностью спросил:
– Что же мне делать?
Сорокин, который окончательно остыл, мягко, терпеливо, как недоразвитому, объяснил:
– То, что я с самого начала тебя просил сделать: поговори с Ольгой. А теперь все по домам.
Уже в дверях Акимов, униженный и оплеванный, все-таки вспомнил о долге:
– Николай Николаевич, может, мне завтра нож и футляр в НТО отвезти, экспертам? Пальцы…
Капитан, морщась и потирая левую сторону груди, предписал:
– Вон с глаз моих. Чтобы до утра я тебя не видел.
Когда Акимов с облегчением подчинился, Сорокин вопросительно глянул на сержанта, тот без звука выложил на стол сверток. Развернул. Вдоволь налюбовавшись на нож – самодельный, добротный, с ухватистой деревянной ручкой, Николай Николаевич вздохнул:
– А ты чего, Иван? Иди уж.
Остапчук, надевая фуражку, спросил:
– Кто повезет-то экспертам?
– Разберусь, – пообещал Сорокин.
И, когда сержант ушел, Николай Николаевич с великим тщанием вытер и рукоятку, и полотно, и весь нож целиком.
…Как же замечательно, спокойно было дома.
