– А все и есть, и в лучшем виде. – Свесившись с койки, он нашарил отброшенный сидор, развязал шнур, достал конверт. – Убедись сама: подписи, печати, угловые штампы. Главврач больницы, Шор Мэ Вэ.
Катерина, рассмотрев безукоризненно оформленные бумаги, вздохнула:
– Вы еще и Маргариту в аферу втянули. И не стыдно вам обоим?
– Маргарита добрая женщина. А на тебя не угодишь. Никто мне тут не рад, я вижу. Этот твой, Акимов…
– Он не мой.
– А пускай. Прицепился в лесу, как репей бредящий…
«Ага, – смекнула Катерина, – вот сейчас-то все и прояснится».
И как можно более равнодушно спросила самым шелковым голосом:
– О чем толкуешь, родной?
– Ну как… Иду к вам лесом, никого не трогаю, заплутал чуток. Смотрю: Сонька стоит, компас в руках вертит и ругается. Тоже заблудилась. Порадовались, пошли вместе. Тут псих твой…
– Он не мой!
– А пускай. Прыг из кустов и ну пушкой махать.
– Ой ли? Ни с того ни с сего? Так его в Кащенко отправить, а то пристрелит кого…
Введенский уточнил:
– Шутишь, да? А мне вот тогда не до шуток было. Я ему говорю: да не моя это музыка, нашел…
– Какая музыка?!
– Черт… Футляр. Скрипку я подобрал, – нехотя признался он.
Катерина аж подпрыгнула:
– Фанерный футляр, красно-коричневый, потертый, скрипка маленькая, инвентарный ноль двенадцать эм-эс-ка?!
– Не помню. Но четвертуха, детская.
– Где ты ее нашел?!
– Да в Сокольниках. Ты что?
Она ужаснулась:
– Миша! Скажи, что врешь.
Введенский возмутился:
– Да вы чокнулись все с этой музыкой?! Подобрал ведь на свою голову.
– Где именно, где?! – тормошила жена. – Точное место! Рядом с путями, в дзоте?!
Михаил, сев в кровати, спросил зло:
– Катька, что за дела?
– Что ты, – пробормотала она, отворачиваясь.
– Говори, – приказал он.
– Ну… эта скрипка украдена… ну, в общем, украдена.
Михаил подождал, потом наподдал ей по щеке, заставляя смотреть на себя:
– У кого?
– У одной девочки, – с трудом выдавила она, – убитой в Сокольниках…
Он аж зубами лязгнул, отчеканил:
– Ты. Откуда. Знаешь?
Она закрыла лицо, он, одной ладонью захватив оба запястья, заставил опустить руки.
– В глаза смотри. Снова в ментовке?
Молчание чугунное, неподъемное. Лишь стучит дождь по ветхой крыше и где-то уже подкапывает на пол. Михаил быстро оделся и так же, как и вошел, вышел – в окно. Катерина, закрыв голову подушкой, расплакалась.
От расстройства и обиды некоторое время он так и шлепал по лужам и грязи босиком. Лишь когда отмороженные ноги стали отниматься, спохватился и, присев на пень, принялся с отвращением наматывать грязные портянки. Ругал себя последними словами: «Постираться надо было сперва или свежим разжиться, потом уж любовь и сопли разводить». Пакостные тряпки сбивались, не желали ложиться как надо – или просто руки ходуном ходили.
Как раз тогда, когда Михаил, кипя, изрыгал в пустоту все матюки и проклятия в адрес жены, которые бы никогда не решился сказать ей в глаза, по спине тихонько похлопали. Хорошо знакомый голос произнес негромко, беззлобно:
– Зря порочишь и жену, и Богородицу.
Введенский дернулся – тотчас под ребро ткнулось дуло.
– Спокойно, Лукич. Пойдем, дорогой, вот под это деревце, там посуше.
Сорокин, бес старый, вездесущий, преспокойно уселся на бревнышке, положив на колени этот трижды проклятый скрипичный футляр. Приглашающе похлопал:
– Садись, садись. Тут не хуже, чем в приемной.
Некоторое время молча капитан рассматривал его плачевную фигуру, потом ободряюще заметил:
– Ты щеголем, Миша. Босой, зато в перчатках.
– Руки обожженные, – проворчал Введенский, – страшные и болят.
– Покажи.
– Да пожалуйста, – он, сдернув перчатки, повертел пятернями, – устраивает?
– Ничего, сойдет, – заверил Сорокин, – главное, что обе на месте. Не об этом сейчас. Сейчас о том, что дела твои швах.
Тот усмехнулся:
– Когда по-иному было, гражданин капитан?
Сорокин, пропустив пустой вопрос мимо ушей, продолжил:
– Скажи-ка, заключенный, ты что делал в лесу с предметом, принадлежавшим жертве?
Тот, не стесняясь, сплюнул:
– Ничего больше не скажу, мозоль на языке натер. Вешайте на меня, что душе угодно, на все плевать.
– Мне-то не плевать, – заметил Николай Николаевич, – мне-то, понимаешь ли меня, настоящий убийца нужен, а не истерик, который жене французские трагедии разыгрывает.
Михаил, сложив что-то в уме, зло спросил:
– Послушайте, миленький. Это не вы ли ее обратно в ментовку сунули?
Сорокин задушевно посулил неприятностей:
– Я тебя сейчас за оскорбление властей сперва устрою в клетку, а далее отпишу бате, чтобы всыпал тебе нарушение режима. Плюс пять, как минимум. Желаешь?
– Нашли чем пугать.
– Пугать я по-иному сейчас буду.
– Интересно послушать.
– Изволь: сейчас отконвоирую тебя, позвоню ноль два, бодро рапортую о задержании подозреваемого в трех убийствах… трех, трех, Миша.
Видно было, что проняло, но Введенский продолжал кочевряжиться:
– Ну и ну. Когда я только все успеваю.
– …Далее составляю докладную о том, что ты скрывался у лейтенанта Введенской. Мысль уловил?
– Вы что же, ей такую свинью подложите?
– А что делать? Долг.
– Вы знаете кто?
Сорокин подтвердил, что знает и не раз слышал, поторопил:
– Времени мало. Говори добром.
