— Ну, коли успехи налицо — давай поднимемся на самый верх поляны, — и показал рукой. — Во-он до того кедрача.
— Ой, это же далеко и так высоко.
— Но ты же смелая.
— Хочешь, чтобы я оттуда скатилась?
— Хочу.
— И сломала бы ногу? И чтобы еще у тебя осталась?
— Нет, милая Аленушка. Насчет остаться — с радостью бы. А ноги ломать не надо. Они у тебя такие прелестные. Этого я тебе не позволю. Просто мы поднимемся наверх, полюбуемся панорамой гор, а потом серпантином, с остановками, скатимся вниз. Сохранность твоих конечностей и всего остального я гарантирую. Подниматься туда, с непривычки, трудновато, но зато увидишь оттуда такую красоту, что не пожалеешь.
— Ну если так…
— Разве я тебя когда обманывал? Ступай первой, чтобы видеть не мою спину, а окружающее великолепие. Оно стоит того, сама убедишься.
Они поднялись высоко, на самый конец поляны, к теплой зелени кедров, и там остановились, устало опершись на кайки. Алексей широким, дарящим жестом повел рукой вдоль горизонта и, выждав, пока наладится сбившееся дыхание, глядя на раскрасневшуюся Алену, произнес с нескрываемым торжеством:
— Любуйся. Все это я дарю тебе на память.
— Ах, какая щедрость! Прямо-таки царская, — с веселой насмешливостью, певуче проговорила она, восхищенно глядя на раскинувшуюся перед ней панораму горных хребтов с острыми вершинами. Пронзившие поднебесье пики были слепяще белы от снегов и солнца и резко выделялись в густой синеве небо- склона. На них было больно смотреть. Ниже шли сверкающие гольцы, отполированные ветрами, а под ними бескрайне расстелилась тайга, вперемешку со скальными выступами. Плоские вершины кедров, в массивах, соседствовали с черными вкраплинами островерхих пихт и от этого хвойное разнолесье казалось пестрым, облитым разнотонной зеленью и голубизной. А в самом низу, у подножья гор, раскинулось широкое ущелье речки Турги, и темнела там, среди деревьев и кустарников, крошечная избушка, придавленная шапкой снега.
— Ну, как, — горделиво пытал Алексей, — впечатляет?
— Божественная красота, — горячо прошептала Алена, будто громким голосом могла спугнуть видение. — А знаешь, что меня больше всего тут удивляет? Что снег очень белый. В городе он какой-то серый. Наверно, от копоти труб и вообще от грязи. На руднике тоже — не первой белизны. А тут он невероятно белый. И вообще меня поражает чистота всего: снега, воздуха, леса.
— Здесь людей нет. Некому пачкать, — заметил Алексей.
— И хорошо, что нет. А красота тут, на самом деле, дивная. Просто неземная. Словами не пересказать. Я ничего подобного еще не видела. Только в кино. Но разве кино передаст все эти краски и оттенки, и эту прозрачность воздуха… До тех острых гор, наверно, много километров, а кажется, они — совсем рядом. — Расслабленно улыбнулась и тихо вздохнула своим мыслям. — Да, Алексей, все прекрасно, а жить я бы тут не смогла. Ведь я коренная горожанка. Полюбовалась на природу, поахала, и домой захотелось, в шумный и дымный город.
— Я ведь тоже не деревенский. Родился и вырос в Вятке. Как там у нас говорят: „вяцкий“. А жить в городе мне не глянется. Тесно мне там, простору не хватает. И людей слишком много. Муравейник.
— Какие мы разные… — задумчиво проговорила Алена.
— Да это и хорошо. Если бы все люди были одинаковыми, то скучились бы либо в городе, либо в селе, либо, как я, на дикой природе. А поскольку разные, то и распределились равномерно. А вообще человек ко всему может привыкнуть. Верно сказал Пушкин:
— Мне кажется, я бы не смогла привыкнуть здесь жить. На прииске неделю пробыла, и то вся истосковалась. Все там до жути надоело, даже природа. Такая скукотища. Тянуло в городской муравейник — спасу нет.
— Потерпи. Недолго осталось. Скоро приедешь в свой город, будешь сидеть в роскошном офисе, перед любимым компьютером. И вдруг вспомнишь Купеческую избушку. И как с горы каталась. И какой тут белый снег.
— Конечно, вспомню. И не раз.
— Кстати, как называется ваша фирма?
Алена посмотрела на него встревоженно.
— Зачем тебе?
— На всякий случай. Мало ли чего… Вдруг придется тебя искать.
— Лучше не знать.
— Почему?
— Дольше проживешь.
— Такая криминальная контора?
— Держись от нее подальше. Да и не нужна она тебе. Адрес мой знаешь. Так что приходи прямо к нам домой. И старайся незаметнее. Не мозоль глаза соседям. Если меня не будет дома, говори с моей мамон так же откровенно, как со мной. Она будет в курсе. По телефону не звони. Ни в коем случае.
— Понимаю. Будут прослушивать.
— Само собой. А из фирмы я уйду. Сразу, как вернусь в город.
— Что так?
— Есть причина.
— Коммерческая тайна?
— Личная.
— Не жалко бросать престижную фирму?
— Жалко — не жалко, а надо. Возникла такая необходимость.
— Есть на примете другая фирма? Еще круче?
— Ничего на примете нет. Просто ухожу и все. Так надо.
— Безработица уже не пугает?
— При желании, без работы никогда не останусь, — усмехнулась, загадочно блеснув глазами. — Меня в любой фирме возьмут. В русской, в смешанной или в чисто иностранной. Да и вообще в любой стране. Хоть в Штатах.
