В Эдеме не бывает могил; их истерзанные тела оставляли лежать среди горбатых барханов, потому что в момент отступления нужно спасать живых, а разломы между мирами держать чертовски трудно, маги потом едва не валились, но нахрапом брали сложнейшие заклинания, тащили так долго, чтобы спасти всех, кто может лететь. Ей рассказывали. Жестокость войны как она есть, хотя Кариэль сполна хлебнула крови в людских войнах — скулы сводило от ярости, от горечи. И она отчетливо понимала, что весь ее опыт ничего не стоит в Аду.
Страх ее перетряхивал. Подхватывая из-под низу сумку с вещами, она взмыла в синее небо быстрокрылым стрижом. Кварталы и просторные проспекты мелькали смазанно, точно кто разлил липкие краски под ней в неаккуратное пятно. Бежевый, золотой, остренькие красные крыши, кляксы изумрудных разводов — садики между домами; петляющие улочки, широкие перекрестки. Величественный, гордо вздымающий мощную грудь возрожденный Эдем — в противоположной стороне. А Кариэль летела, увиливая от столкновений с мирно проплывающими мимо ангелами. Городские служащие, плетущиеся на работу, стайки юнцов, порхающих пониже… Знакомых она не встречала: побывала у людей, уже выпала из мирной повседневности.
У нее были сильные натренированные крылья, и Кариэль вырвалась выше, ближе к солнцу, с хлопком распахнула их и парила несколько мгновений, хищно осматривая город. Раньше она любила головокружительно нырять вниз, едва не врезаясь в других. В детстве это казалось ей таким веселым: влететь в какого-нибудь делового взрослого с постной скучающей миной, хохотать, ушибившись коленками и локтями, чтобы летели во все стороны перья, точно из вспоротой перины. Теперь у нее были и иные способы пощекотать нервы, но Кариэль едва удержалась от ребяческого маневра, широко улыбнулась. Бросила себя вперед, выжимая из крыльев все — те живо дрожали, отзывались чутко; она скучала по полетам в мире людей, мучилась, а теперь могла наконец насладиться свободой, сладостно охватывающей все мысли. Мечтала о ветре в волосах, но туго заплетенная коса билась между лопатками — пришлось довольствоваться малым.
Солдат, что срочно перебрасывали на помощь к передовикам, собрали за городом; здесь раскинулось широкое поле, и малахитовую траву притаптывали, сминали тяжелые солдатские сапоги. Ворочалось полно народу. Увидев такой муравейник, Нираэль пришла бы в ужас, и какое счастье, что ее тут не было! «Et omnia vanitas…» — подумала Кариэль словами Соломоновыми¹, покачала головой; отсюда, с высоты, поле открывалось как на ладони, и она могла видеть множество фигур, мельтешащих, суетливых. Угадав себе небольшой клочок пустой земли, Кариэль приземлилась, гулко вдарившись подошвами, и ее тут же подтолкнули в спину, не позволили стоять на месте, ввели в их бесконечный и круговоротный dance macabre.²
Прежде они отбывали в мир людей организованным строгим строем, но Кариэль выяснила, что у штрафного батальона не было своих казарм, возле которых они могли бы вспорхнуть все разом и образовать правильный клин — птицы, улетающие в жаркий край на погибель. Прибывали с разных сторон к условленному времени: солнце вставало в зенит. Между тем, на поляне были солдаты растерянные, смущенные, как и сама Кариэль, хотя воображение уж нарисовало ей разбойничьи хмурые лица, каких она навидалась внизу. Нет, те, кто оттаптывал ей ноги, были вполне безвинны на вид, и она не могла представить их претворяющими смертный грех. Кроме того, тут было много хмурых офицеров, посыльные, бестолково метавшиеся с докладами, столпотворение рядом с телегами, на которых громоздились грубо сколоченные ящики с припасами, — заливающихся нервным ржанием лошадей успокаивали добрым словом и каплей янтарно просверкивающей магии.
Поначалу Кариэль не знала, куда податься, в голове ее сияло сообщенное ей в приказах число: четыре.³ Номер ее роты, ничего не значащий, но острыми гранями въевшийся — не забыть. Спрашивая у тех, кто знал едва ли больше нее, Кариэль бродила по широкому полю, отмечая, что солдат стали разбирать в несколько разных сторон, как курицы-наседки подгоняют цыплят по очереди, сбивая их в пищащие желтоперые стайки. Снова ржали-плакались лошади, застоявшиеся на месте прикованными к тяжелым повозкам. Кричали солдаты… Жаркое солнце припекало Кариэль голову, плечи, и она почувствовала выступивший на лбу пот. Брела куда-то, почти спотыкаясь; сумка с вещами била по боку, клинок путался под ногами.
— Кариэль! — кто-то звал ее по имени, но это был не голос знакомого, не звучало в нем ни сердечной радости, ни злости, одна приказная уверенность — и немного скуки. Однако и невозможно было укрыться от этого всепроникающего, командного гласа, раздавшегося прямо в голове у Кариэль, разорвавшего ее мысли в клочья. От тонкой золотой магии поблескивал воздух, слюдяно твердел, а в ушах нещадно звенело. О, горе тем, кто услышит трубный голос ангела… Она заметалась, ища говорившего, потому что чуяла: не имеет права не откликнуться на призыв.