На балконе гулял ветер и ерошил ей волосы. Ночь надвигалась — город Архангелов остывал после ясного солнечного дня, на улицах мелькали и молодые пары, безмятежные, взмывающие в небо и играющие в догонялки, точно дети, и семьи, выскользнувшие на прогулку, когда спал жар. Играла музыка, звучал смех. Рассматривать живой, дышащий город всегда было увлекательно, и Кариэль завороженно наблюдала, теряясь во времени.
Нираэль снимала несколько просторных комнат в центре города на последнем этаже дома — из окна можно было видеть широкий проспект, совсем пустой, потому что все здесь предпочитали лететь, а не плестись пешком, и театр напротив. Когда Кариэль отправлялась в мир людей, его едва строили, прощальный взгляд она кинула на скелет, будто бы принадлежащий древнему чудовищу, на леса, на порхающих рабочих, а теперь театр нависал над улицей. Оттуда доносились громкие звуки музыки и высокий голос солистки, красивый, божественный…
Она пела про Сотворение — про что еще пристало рассказывать? Рай застыл целиком, завяз в трясине наигранного благоденствия, ничуть не похожего на мучительно вспыхивающий мир людей. Потому Кариэль и любила Рай за дни спокойствия, и ненавидела за приглаженную картинку. Здесь ничего не происходило. Полная безмятежность. Но невозможно ровно стоять на месте, когда земля под тобой трясется, точно в припадке, когда вспыхивает пламенем и погибает.
На мгновение Кариэль была так рада, что театр открылся.
— Они не мешают тебе спать? — спросила она, встряхнув головой. — Такие пронзительные звуки. Я в мире людей спала в ужасных местах, но здесь начинаю волноваться…
— Ты живешь на окраине, там всегда гуляют студенты, а сейчас у них закончился год, — улыбнулась Нираэль, подойдя ближе и положив руку ей на плечо. — Не тебе меня укорять. Останься на ночь…
Они стояли на балконе, отделенные от остального мира чем-то невидимым, но осознанным обеими. Последняя ночь в Раю — может, Кариэль не придется сюда возвращаться и заставать город мертвым и неподвижным.
— Что есть любовь? — спросила она. Когда-то они с Нираэль любили играть в загадки, перекидываясь вопросами, над которыми веками бились человеческие философы.
Ей сотню раз рассказывали про любовь ко всему сущему, к каждой твари Божьей, твердили упорно. О любви всепокрывающей, всеверящей, всенадеящейся и… Она вечно забывала последнее слово, когда бездушно чеканила этот урок.⁷
— Спокойствие души, — подумав, сказала Нираэль. Уместила столько в два слова — и в них Кариэль могла бы уместить дом, Рай, весь ее первозданный Эдем, который человечество смогло перерасти, а уж у нее получится едва ли.
— Тогда мы любим по-разному. Это пламень…
— Адский? — немного брезгливо предположила Нираэль. — Прелюбодеяние…
— Арестуйте меня и сожгите, как сейчас жгут людей внизу. За преступления куда меньшие.
Она оскалила зубы, как непокорный брехливый пес, кусающий хозяйскую руку. Вспыхнула так просто, как сухой хворост, над которым высекли крохотную искру — ее не отпускало до сих пор.
— Не злись, Кариэль, — вздохнула Нираэль. — Возможно, мы нередко ошибаемся, а мир людей жесток, но я не хочу прощаться вот так.
И она осталась. Рухнула в забытье, позволила горячности взять верх — может, ей нужно было отвлечься от высоких мыслей на плотское. От Нираэль по-прежнему пахло шафраном, сладким, терпким; она была жива и жадна, избавляясь от сдержанности, скидывая ее вместе с одеждами…
После, уже ранним утром, Кариэль долго стояла у высокого настенного зеркала в золоченой раме, в которое могла разглядеть изящно раскинувшуюся на постели Нираэль и кусочек лепнины над ней. Поправляя мундир в последний раз, Кариэль устало приложилась лбом к стеклу, выдохнула, оставляя на нем мутную отметину. Непокорные темные волосы никак не желали складываться в приличную косу: непременно находились прядки, которые норовили выскочить, нарушить идеальное плетение. Распутав все, Кариэль начала заново, гневно запуская пальцы в густую копну и в муке кривясь. Позади слышался насмешливый перезвон — смеялась Нираэль, жмуря желтоватые кошачьи глаза. Кариэль годами мечтала отсечь волосы решительным взмахом клинка, но рука не поднималась…
— Позволь мне помочь, — предложила Нираэль, плавно поднимаясь с кровати. Тонкое одеяло соскользнуло с ее плеча на пол, она ступала изящно и плавно, как будто вода перетекала. Зачарованно наблюдая за ней, Кариэль ненадолго замолкла, подбирая слова, а Нираэль подвела ее к окну, чтобы было больше света.
— Это прощание? — спросила она. — Ты никогда не заплетала мне волосы.
— Ты отправляешься на передовую, Кариэль, в составе штрафного батальона.
Читалось по взгляду Нираэль: «Оттуда не возвращаются».
Прощаться было рано. Кариэль знала, что убить ее люди не могли, потому-то она бросалась грудью на клинки со всей отвагой, на которую была способна; но возможность умереть в битве с демонами заставляла ее колебаться. Она слышала тысячи историй про гибель на войне — родители Нираэль умерли так же.