Неожиданно справа мелькнуло, и Кариэль схватилась было за клинок, но различила в неведомом существе, коварно подкравшемся к ней сбоку, обычного лохматого мальчишку. Золотые волосы кудрявились и падали на худощавые плечи; зеленые глаза смотрели с интересом. Успокаиваясь, Кариэль погладила теплую рукоять меча.
— Здравствуй, — приветствовал ее ангеленок, протягивая худую руку с длинными тонкими пальцами. На бессмертных едва ли можно различить возраст, но глазищи эти были чистыми и наивными, как у маленьких детей, и Кариэль догадалась, что в бою мальчишка еще не бывал. Он же продолжил, расшибая ее суровое молчание потоком искристых радостных слов: — Я Тадиэл. Я заметил тебя, как ты прилетела… Ведь ты Кариэль, воевала с гуситами? Мне рассказывал о тебе один мой товарищ, старый друг детства, он тоже недавно вернулся в Рай. Он… Закиил. Тот самый.
Сердце стукнуло — удар эхом отдался в ушах; Кариэль подалась вперед всем телом, задрожала, но не сделала больше ни шага. Из-за ссоры с Закиилом она сюда и загремела, от его неосторожных слов и глупой драки… Нечего портить из-за него жизнь еще больше.
— Ему жаль, — сказал Тадиэл, заглядывая в глаза. — Правда-правда! Как Закиил выпьет, он совсем глупый становится, ничего не помнит, кричит, песни поет… Иногда даже друзей задирает. Мы с ним росли на одной улице, я знаю, много раз сам обижался на него, но у меня характер отходчивый.
Так удивительно было представлять их рядом: подвижного шебутного мальчишку и широкоплечего мощного Закиила, с которым она лишь мельком была знакома, но успела понять, как он малоразговорчив. Дружба и не таких сводила, в это Кариэль могла поверить; в поразительные совпадения она верила куда меньше.
— Здесь он? — резковато спросила она. — Тоже на фронт отправили?
— Нет, его отправили в штаб, — сказал Тадиэл, точно сам был в этом виновен. — Он сказал, ты вызвала на бой… Посчитали, что твою вину нужно искупить кровью, а его — усердным трудом, работой с бумагами.
Первым он сдвинулся с места, и Кариэль пошла следом, будто привязанная, хотя не могла бы этого объяснить. И быстро обогнала его, шла теперь, постоянно оглядываясь.
— Ты здесь отчего? — удивилась Кариэль наконец. — Ты невинней агнца…
— Догадываюсь — почему ты! — воскликнул Тадиэл. — Тише, богохульства не прощают даже людям, а мы не в том месте… Это было мое первое задание в мире людей, но я не застал боя, нападение грабителей на монастырь, мы подошли после. Я забрал себе книгу…
— Украл? — фыркнула Кариэль, откровенно веселясь. — Украл книгу и принес в Рай?
Тадиэл опустил голову, багровея чуть оттопыренными ушами, и бурчал неразличимое, шагая за ней след в след. Наверняка он просто забыл, что так нельзя; в Раю все было общим, здесь не крали, не присваивали. Да и — у кого он украл? У мертвых монахов, которые если и вдыхали сейчас сладкий запах цветов где-нибудь на окраине Рая, то думать забыли про пыльные страницы, над которыми горбатились в скриптории.
— Что это было?
— Я не успел прочесть. На входе в Рай нас обыскивали, нашли в вещах книгу. Наказание обещали мягкое, но я сам вызвался в отряд.
— Желаешь умереть?
— Я быстрый, легкий. Я могу помочь, подхожу гораздо больше многих для этого налета.
— О. — Кариэль ухмыльнулась очень едко, так, как она подсмотрела у пары знакомых вояк из людей. — Похвальное рвение. Славный ты ангел, Тадиэл.
От пышущей через край наивности он наверняка не заметил насмешки, а Кариэль не стала говорить больше ничего, потому что на самом деле не хотела его обидеть. Так ли далеки они были, ищущие что-то важное в людях и их творениях?..
Оставаясь подле Тадиэла, она по-птичьи часто вертела головой, рассматривая остальных в отряде. Нынче уж не скидывали за замеченную гордыню (впрочем, то — лишь легенды, пересказанные шепотом среди любопытных детей); никто из них не мог разделить участь Самаэля⁶ за неудачную нелепую дуэль, мелкое воровство или неподчинение приказу. Чтобы стать Падшим, нужно было преступить по-настоящему. Вокруг же гомонили те, кому не достало зла в сердце стать грешниками и предателями, они, застывшие где-то на перепутье.
— Прощаются, — вздохнул Тадиэл, наблюдая за супругами и целыми семьями на краю поляны, где звучали слезные речи и пылкие заверения.
Каждая трогательная сценка — сюжет для чувственного романа о вечной любви и верности. Быть может, из глухой зависти Кариэль обходила такие окраины стороной, пробираясь прямиком к арке-порталу, где начинали пробегать светлые огненные искорки. Ей некому было лобзать щеки, покрывая их жаркими поцелуями; с Нираэль они попрощались с утра сухо, по-деловому. Обе спешили. Нираэль не просила писем, но она про себя решила, что станет писать. Не Нираэль — так для себя.
— Тебе не с кем расставаться? — спросила она у Тадиэла.
— С семьей я попрощался дома. Они меня не винят — это главное. Жалеют только, что я не стал художником, как хотел. Это Закиил вдохновил меня сбежать в армию из академии.