Хрустнула, ломаясь, правая рука. «Почему я ещё не в обмороке?» – через силу удивилась Линда, выплёвывая изо рта кусок шкуры и скрюченными пальцами левой вырывая чью-то глотку. Наверху, заслоняя небо, возникла фигура с занесённым над головой огромным булыжником. «Вот и всё», – подумала Линда, закрывая глаза. Что-то тупое и будто раскалённое вонзилось ей в пах. Из горла вырвался стон, первый звук за всю безмолвную схватку.
Камень опустился.
Ива посадила катер в болото, отделяющее дамбу от города. Рашен, не говоря ни слова, выпрыгнул наружу и быстро зашагал по спекшейся в асфальт грязи. Ллойд коротко глянул на Иву. Та кивнула, и доктор отстегнул ремни.
– Возьмите, – сказал Эндрю, протягивая Ллойду свой «маузер». Доктор благодарно кивнул, подхватил оружие и побежал догонять адмирала.
Эндрю подошел к Иве и мягко обнял её сзади.
– Кошмарный день, – пробормотал он, прижимаясь щекой к её волосам. – Ужасно длинный и совершенно бездарный.
– Мы это сделали, – сказала Ива. – Из-за нас всё началось, мы всё и закончили. С минимальными потерями.
– Странно. Я ведь совсем не знаю тебя вот такой…
– Какой? – спросила Ива неожиданно жёстко.
– Мне кажется, я всю жизнь был знаком с Ивой Кендалл. А с капитан-лейтенантом Кендалл – совсем недавно.
– А придётся, – заметила Ива сухо. Она сидела за своим пультом, напряжённая и подобравшаяся, держа руки на контактной доске. Пальцы слегка подрагивали.
– Расслабься, милая, – попросил Эндрю. – Мы уже всех убили. Расслабься.
– Не говори «мы»… техник.
– Вот как… – пробормотал Эндрю, слегка отстраняясь.
– Ты сам этого хотел. Очень хотел остаться чистеньким. Все уши мне прожужжал о том, как тебе надоело воевать. Ты только об этом и говоришь всё время, сколько мы вместе.
– Но ведь это правда, милая.
– Знаю. Вот и не надо больше этого «мы». Ты следил за двигателями, ты держал связь – замечательно. Ты никого не убил. Доволен?
– Да что с тобой?!
– Ты же меня презираешь сейчас! – выпалила Ива. – Ты говоришь, что меня любишь… Не знаю, наверное. Но ты полюбил во мне другую женщину. Спокойную, уютную, домашнюю такую бабу, а не ту, которая водит корабли. И ты не хочешь принять меня другую. Тебе спокойнее с бабой. Ей можно поплакаться, рассказать, как много ты из-за войны пережил, какой ты душевно израненный… А я не могу, понимаешь?! Не могу я быть только бабой! Мне тоже иногда надо кому-то поплакаться. Но только не тебе. Потому что это ты у нас самый несчастный и самый травмированный. Гвардии инвалид военно-космических сил… А то, что мне тоже больно, и стыдно, и противно, это тебя не касается!
– Напрасно ты так, – сказал Эндрю ласково, но не очень уверенно. – Я же всё понимаю…
– Сомневаюсь. Ты бы видел своё лицо сейчас… Видишь ли… дорогой… Видишь ли, дорогой, я вот о чём думаю. У нас впереди ещё масса боевых действий. Это объективно, нам просто их не избежать. И если ты каждый день будешь мне демонстрировать своё отношение к тому, что мы делаем… Я не знаю. Я скорее попрошу Рашена, чтобы он тебя с собой не брал. Пусть он тебя куда-нибудь к Заднице отправит. А потом, когда всё кончится, мы снова будем вместе и будем очень друг друга любить. Только извини, но замуж я после этого за тебя не пойду. Во-первых, сейчас и не женится почти никто, кроме евреев, а во-вторых, не нужен мне муж – живой укор.
– Да чем же я тебя обидел?! – взмолился Эндрю.
– Чистоплюйством своим, – объяснила Ива, глядя куда-то сквозь обзорный экран. – Своим поганым русским чистоплюйством. Ты ведь поэтому и в технари подался, чтобы в случае чего сказать – а я тут ни при чём! А я никого лично не бомбил, не расстреливал, я исключительно гайки-железки… Твою мать, до чего же ты на Рашена похож!
– Да ты же его… – беспомощно пробормотал Эндрю.
– Только я с ним не сплю, – отрезала Ива. – И не жду от него ребёнка. Другие мерки, понимаешь? И мне плевать, что он каждый раз после боя надирается у себя в каюте. Сидит, пьёт и себя жалеет. Ах, какой я бедный и несчастный, опять кого-то ухлопал! Не хотел, да вот так вышло! Вся группа это знает, молчит только. А мне надоело молчать. Потому что, когда всё это кончится… – Ива оторвала руки от «доски» и закрыла ими лицо.
Эндрю наклонился, ослабил под креслом стопор и развернул Иву к себе.
– Я не хотел тебя обидеть, – сказал он твёрдо. – Я просто чего-то недопонял. Прости меня. Пожалуйста.
– Когда всё это кончится, – прошептала Ива, – он повернётся и уйдёт. Пить водку, сожалеть и каяться. Благородный и совестливый. Как он после Марса залёг и в стенку глядел… Вот именно так. И все будут гладить его по головке, утешать и говорить, что он лапочка. А нам дадут по железке на грудь и скажут: пока, ребята. Мы же злые и бессовестные, Энди. Я, Майк, Жан-Поль, даже Задница… Как бы всё ни обернулось, нам будут улыбаться в лицо, а вслед корчить рожи. Потому что у нас, видите ли, не хватает ума громогласно переживать. Слезами заливаться!
– Он не заливается слезами…
