– На прорыв сквозь орбитальные батареи. Суммарная мощность у них гораздо выше, чем у флота, но зато и подвижности никакой. Кроме того, на случай чужой агрессии нам имеет смысл поберечь земные корабли.
– Как ни обидно, я того же мнения, – кивнул адмирал. – Хорошо, пусть штаб займётся детальной разработкой. Часов десять у нас осталось.
– Два слова, Алекс. Я все понимаю, Мозер отлично водит малотоннажники, но… Почему ты не отправил к Венере свою девочку?
Рашен прикрыл глаза и принялся массировать пальцами виски.
– Пойми меня правильно, здесь никто умирать не собирается, – сказал Эссекс. – Но всё-таки?..
– Эта девочка причастна к убийству сотен тысяч человек, – тихо сказал Рашен. – Её послужной список широко известен. Все её награды, все её заслуги перед Землёй. Она военный преступник, Фил. А про Мозера вся Солнечная в курсе, что он штабная крыса, лизоблюд и патологический трус. Кто-то даже болтал, будто я его за служебные проступки трахаю. Поэтому Мозер выживет в любой ситуации. И сделает то, что нам нужно. А Иветта… Когда я приказал ей на полном ходу перевернуть «Тушканчик», я сам не верил, что это возможно. А она не задумывалась. Просто выполнила приказ. Она блестящий исполнитель, Фил. Я с ней готов идти на любое дело. Но поручить дипломатическую миссию… Нет.
– Мозер объективно лучше, – поддержал адмирала Боровский. – Во-первых, он никакой не трус. Во-вторых, очень гибкий. В-третьих, давно уже рвётся на подвиги, только всё понять не может, на какие. Ну, мы и задали ему направление.
– Всё-то мы стараемся как лучше, – пробормотал Эссекс. – Как умнее. Хороших исполнителей подбираем. Винтики и гаечки…
– Работа такая, – вздохнул Рашен. – Если бы мне в училище кто-нибудь объяснил, что через тридцать лет моим основным занятием будет выбирать, кого отправить на верную смерть, а кому дать отсрочку… Я бы сказал: nu ego na hui, ребята!
Остатки некогда могучего земного флота соткали над планетой дырявую паутину и зависли в ожидании атаки, нервничая и терзаясь сомнениями. По улицам вымерших городов ползали бронемашины полицейских сил. Ночью Европа и Америка погружались в черноту затемнения, что было уж полной дикостью, потому что группа F располагала картами заселённых районов. Совет Директоров покинул роскошное здание в центре Брюсселя и спустился глубоко под землю, в бункер. Председатель Правления из фигуры чисто бутафорской вдруг превратился в видного общественного деятеля. Старому маразматику вменили в обязанность разъяснять народу положение вещей. Теперь он ежечасно подписывал бодрые официальные бюллетени, призывая акционеров теснее сплотиться и не падать духом.
Акционеры духом не падали, а совсем напротив, злорадно хихикая, начали рассасываться по родственникам и знакомым, живущим в сельской местности. Полиция их отлавливала и загоняла обратно в жилые массивы, чем спровоцировала всплеск недовольства, переходящий в массовые выступления с мордобоем, битьём стёкол и переворачиванием машин. Акционеры очень не хотели, чтобы власть прикрывалась от группы F их телами. Общее мнение было таково, что хуже, чем сейчас, уже некуда. А потому самое время собрать пожитки и удрать подальше, желательно туда, откуда в город привозят мясо, хлеб и молоко.
Почуяв момент, начали бастовать фермеры, требуя повышения закупочных цен или снижения тарифов на горючее, а лучше – и того и другого сразу. Неожиданно пригрозили забастовкой транспортники. На Британских островах шептались о выходе из Соединенных Штатов и провозглашении нейтралитета. На то, что объявлено глобальное военное положение и за такие заявочки могут запросто поставить к стенке, никто как бы не обращал внимания. Массовому бессознательному было не до того. Давно намечавшийся кризис потихоньку набирал обороты.
Группа F замерла на позициях, выжидая, рванёт оно внизу само – или придётся-таки что-то делать. Каждый час отсрочки играл на руку бунтовщикам, и, как ни мучительно было подвешенное состояние, Рашен сказал – терпеть. Большинство офицеров эту тактику приветствовало, но всё равно атмосфера на кораблях постепенно накалялась. Единственным, кого не затронул всеобщий психоз, остался Боровский. Он перед зеркалом репетировал своё обращение к Акционерам. Хотя никто ему этого делать не приказывал.
Прочно засевший на «Роканноне» Эссекс с отупляющей регулярностью учинял тревоги и профилактические работы. Лицо оставшегося не у дел капитана дестроера с каждым днём становилось всё краснее, а сивухой от бедняги разило всё заметнее. На «Тушканчике» Фокс провонял сигарным дымом всю боевую рубку. Ива трижды собиралась провериться на беременность, но каждый раз почему-то не доходила до медпункта, где доктор Эпштейн пил неразбавленный спирт и тихо плакал над фотографией Линды.
