– О-па! – удивился такой же громила, но с майорскими звёздами в петлицах. – Ты чего, в контрразведчики заделался?
– Сын мой! – хмуро сказал Причер. – Сдаётся мне, в прошлую нашу встречу ты бы поостерегся хамить другу и учителю. Но сегодня я тебя прощаю… Как насчёт исповедаться?
В результате длительной приватной беседы о духовном Причеру здорово полегчало, и на борт шаттла он вступил с благостной улыбкой. Окружающие почему-то отказались разделить его восторги. Для начала Причера вытолкали из кабины экипажа и отняли дымящее кадило, чем весьма капитана обидели. Потом выяснилось, что пассажиры все сплошь одержимы бесом и очень нервно реагируют на попытки окропить их святой водой. Больше всех орал какой-то молодой лейтенант, но мигом заткнулся, когда Причера на него стошнило.
Короче говоря, на главную военную базу Кляксы капитан Причер был доставлен с комфортом – его уволокли под руки два сержанта из «эм-пи»[4].
– А ещё священник! – возмущался командир шаттла ему вслед.
В камере гауптвахты Причер ощутил, что может держаться на ногах, и воспрял духом.
– Ну, кто тут первый на расстрел?! – осведомился капеллан, расправляя плечи. – Давай сюда, живьём оприходую!
– А как насчёт по шее? – поинтересовались откуда-то из угла.
– Легко! – обрадовался капеллан. – Я же говорю – давай сюда. И по шее тебе достанется, и в рыло, и куда ни попроси. Милости просим к раздаче! Подходи по одному! Чует моё сердце – всеми тут без различия обладают кровь и убийство, хищение и коварство, растление, вероломство, мятеж, клятвопреступление, расхищение имуществ, забвение благодарности, осквернение душ, превращение полов, бесчиние браков, прелюбодеяние и распутство![5] А посему, грешники – ко мне!
– Слышь, batiushka, ну кончай же шуметь! – попросили из угла, на этот раз куда более миролюбиво.
– Русский, что ли? – прищурился капеллан.
– Угу, – на дальней койке сел усатый толстяк в драной тельняшке. – Старшина Кронштейн, ракетный катер «Ненормальный», командир правого борта. Выпить есть?
– Так уж и «Ненормальный»? – усомнился капеллан, подходя к усатому и присаживаясь рядом.
– А какой же он ещё, раз тринадцатый номер! Может быть такой номер у боевого судна?.. Ого! Да ты целый капитан! Виноват, сэр. Больше не повторится.
– Фигня, – отмахнулся Причер, закатывая штанину. Он отстегнул протез, извлёк из него пластиковую флягу со скотчем и небрежно бросил искусственную голень на соседнюю койку. – Угощайся, сын мой. Na zdorovie!
– Благодарствуйте, святой отец, – Кронштейн основательно приложился к горлышку, крякнул и вытер усы. – Вещь! Из-за неё, родимой, и сидите?
– Вроде того. Сам-то за что здесь?
– Да в сержантском баре с вашими гомосеками подрался.
– Чего так?
– А чего они гомосеки?
– Не понял?..
– Сами только что говорили – превращение полов…
– Ну, это так, цитата. Когда написано-то было! – отмахнулся Причер. – Библия книга суровая, но справедливая, там эпизоды есть, в которых праведнее многих прочих оказываются блудница да мытарь. Помнится, и с геями не все так просто… – капеллан пустился в рассуждения, и фляга как-то сама собой уговорилась до дна. Её место заняла другая, возникшая будто ниоткуда, уже одним своим внушительным объёмом радующая душу. В зарешеченном окне смутно угадывались чужие звёзды, далеко на болотах истошно взвизгивала какая-то дрянь.
– Эх, хорошо бухаем! – радовался Причер. – Спеть, что ли? Давай вашу, русскую!
– Запросто. Эту знаете? – и Кронштейн затянул басом:
– Так это ж прям про меня! – восхитился Причер.
Под такую песню выпивка потекла буквально рекой. Причер легко запомнил текст, и когда начали петь по третьему разу, в окне задребезжало раскоканное пуленепробиваемое стекло. Особенно капеллану нравилась фраза «he could preach the Bible like a preacher», – он хватал с койки отстёгнутую ногу и начинал бить себя пяткой в грудь.
– Эй, вы, там! – надрывались в коридоре. – Молчать, задержанные!
– Сам заткнись, сопляк! Ещё раз вякни, отпущение грехов раком будешь вымаливать! Приди только ко мне на исповедь!
После такой угрозы полицейский резко присмирел.
– А вот эту… – предложил Кронштейн.
– До чего же у вас, русских, песни душевные…[6] – вздохнул капеллан, прижал к груди свой протез, обнял его и горько заплакал.
Утром в камеру вошёл здоровенный бугай-«эм-пи» с сержантскими нашивками и изукрашенной синяками распухшей мордой.
– Вставай, алкаш пархатый, – сказал он Кронштейну. – За тобой мичман Харитонов приехал.
– Рановато, – удивился Кронштейн, натягивая порванный китель. – В поход собираемся, что ли?
– Ты куда сейчас? – спросил капеллан.
