За ними застонал Сэм Ти. Койл обернулся и увидел, что Немой хмурится мужикам. Вот встал он и подошел, грубо ступая по людским пожиткам, и вышиб чашку из рук Снодграсса. Содержимое выплеснулось на головы людей, а чашка отскочила от пола, и мужчины негодующе взревели. Снодграсс вскочил на ноги словно бы драться. Койл встал и положил руку ему на плечо, голос его тверд, но спокоен. Брось.
Снодграсс передернул плечом. Не брошу.
Сядь, сказал он. И ты, сказал он, показывая на Немого. Сядь обратно вон там и перестань бедокурить. Говорить не могешь, а шуму от тебя не оберешься.
Немой просто воззрился на него, а затем подошел ближе. Койл ощутил его дыханье у себя на лице и снова с ним заговорил. Ступай и сядь себе вон там, и хватит чепухи этой.
Некоторые хихикнули, а Нобл встал и потянул Немого за руку, покуда его не увели.
Джо покачал головой. Ох, вот бы в постельку с той глупой сучкой. Джон улыбнулся, но глаза его начали стекленеть, и внутри он проделал эти тысячи миль до дому, и, когда добрался до него, улыбка безмолвно спала с его лица.
Мир, что весь был сплошь небом, посвинцовел и тонул быстро, а солнца нигде было не видать. Около полудня раздался звук, которого многие опасались, стук захлопывающихся люков и воздуховодов, чтобы судно стало водонепроницаемым, шорох просмоленной парусины по палубе да тупой стук бросаемых грузил. Больше нечего теперь сосать, кроме воздуха, погребенного внизу.
Капитан смотрел, как вихрится небо, и во всю ширь ревел команды, а голос его рвано разметывало ветром. Судно гнало прямо вперед в шквал. Из моря вздымались горы, тянулись к небу, словно бы море желало сунуть размазанные остатки неба в возбужденную свою пасть, море зазубренных клыков.
Далее воды стали тем, чем был мир, незримые руки их мучили, темно-аспидное бурленье, что всасывало судно вниз, в глубину и выплевывало вновь. «Мурмод» кренился, а бимсы его стонали от натуги, и почти все на борту, кроме капитана, боялись, что он вот-вот развалится. Моряки боролись, напрягая силу чуть ли не сверхъестественную, как будто бы стали инкубами, кормящимися силой тех, внизу, кто не мог поделать ничего, а только не вставать со своих коек, тошнота и умственная болезнь швыряли их всех до единого в той темноте вместе с мертвым грузом, вниз, в собственную бездвижную пустоту каждого. Лежали они, а настрой их затапливало страхом, некоторые скорчивались вдвое, блюя в те ведра, что были, или же на самих себя и свои постели. Кое-кто пытался зажигать свечи, но фитили из пакли тотчас гасли, их швыряло в плошках жира, а дети кричали, и женщины плакали, а мужчины шикали на них, но и сами боялись, и в мужском отсеке хотелось им дотянуться друг до друга и утешить, но никто ничего не делал.
Одна женщина пробралась к выходу из трюма, уцепилась за него с мерцающей свечою в руке, голосок робкий. Окликнула мужчину, к ней ближайшего, и он принял от нее имя и передал дальше, пока с одной койки не поднялся мужчина и не двинулся к ней.
Я этого человека знаю, сказал Снодграсс. Это он к сестре своей пошел.
День превратился в ночь громыхающей тьмы. Ветер свивался вкруг судна, шабаш взбешенных ведьм, сказала одна женщина, ядовитый дождь кошачьими плевками по палубе. Мужчины в жажде своей и голоде извлекали то спиртное, какое оставалось у них, и делились чашками один с другим, и пытались запить тревогу свою. Голоса их взбухали согласно, покамест их кровь разбавлялась выпивкой, сплоченность крика, дабы утишить гвалт шторма, но настрой у них оседал вместе с изнашивавшейся ночью, голоса притихали, пока не оставалась лишь случайная беседа где-то, а мужчины лежали, растопырив глаза от недосыпа, лежали, прислушиваясь к вывшему небу.
Не хочу я помирать, сказал Снодграсс.
Ты и не помрешь, отозвался Койл.
А ты почем знаешь?
Просто знаю, и все.
Судно качнуло с носа на корму, и оно содрогнулось, а мужчины притихли, и тут в удушающей тьме послышался голос Снодграсса. Сгину посередь моря, где никто не узнает, что меня больше нет, и похорон у меня никаких и не будет.
