Мужчины посмотрели на линию акулы, неуклонную, преднамеренную, пока судно меняло галсы под серым небом. Они сидели, и играли в карты, и ели, а когда закончили, собрались вместе снова посмотреть. В семь часов старший помощник залил водою палубные костры, пар зашипел в лица тех, кто недоготовил себе ужин, и они заворчали и забрали утварь свою и съестное вниз. Мужчины поманили старпома, и тот подошел, а они показали на акулу.
Ага, вздохнул он. Я это уже видел.
Резчик посмотрел на старпома. А такое вам как?
Снодграсса он похлопал по плечу. Сколько уже?
Сорок девять дней.
Резчик показал на голову Снодграсса. Впечатляет, а? Точный, как часы.
Снодграсс наморщил нос, оскалясь желтевшими топорщившимися зубами, и зажал себе уши, словно бы пытался выдавить из них звук Резчикова голоса. Повернулся к помощнику. Что она там задумала? спросил он. Та тварь.
Старший помощник поковырял в носу, и покрутил добытое между указательным и большим пальцами, и щелчком отправил по ветру. Поглядел на акулий плавник, темно рассекавший воду, и пожал плечами, и нюхнул воздух. Голубые глаза его полнились знанием.
Я бы сказал, то, что она плывет за нами, верный знак смерти.
Вечер целовал горевшую тьму. Из тусклой преисподней западного неба расползался тянувшийся туман. Он смотрел, как тот захватывает их и оседает на них сверху, призрачная пелена, от которой ночное небо обращалось в прах, а море глушилось до безмолвия. Он лежал омертвело всю ночь напролет, тело неуклюже ворочалось, ум его в забытьи от поверхностных и бесформенных снов, и то и дело просыпался, дыханье мерзло в мерзком воздухе, и он обхватывал себя руками от холода, и вслушивался в ужасы ночи. Безотрадный плач судового туманного горна разносился по-над притихшим морем, и нескончаемый хор больных, отдельные голоса взмывали бешено и неистово над подавленными стонами, гомон бредивших и умиравших вздымался от коек их и гнездился среди одержимого призраками моря. И вот бой судовых склянок, звук мрачный, словно добрались они до того места, что вовсе не безбожный океан, а освященный погост, и стонавшее судно превратилось в качкий сосуд для мертвых.
Поутру услышал он, что ночью умер Сэм Ти. Говорили, что нашли его с раскрытыми ртом и глазами, как будто его самого потрясла собственная кончина. Отечность так обезобразила его, что никто не желал помогать его вытаскивать. Немой скрылся со своего поста у постели больного, и тело лежало раскрытым, пока в трюм не спустился старший помощник. Немого отыскали на корточках в другом углу судна, все лицо у него подло сморщилось, а кулаки сжаты на коленях. Ничьего присутствия он не признавал, даже старпомова, который устроил погребение его брата и подозвал мужика постарше, чья койка была рядом с усопшим, чтоб тот его утешал. Мужик положил руку ему на плечо, но Немой дернулся, и отвернулся, и ожесточенно сплюнул наземь.
Высокие облака припорошили дальнее небо так, что казалось: они плывут сыскоса по какой-то громадной заснеженной горе. Растопырив пальцы, боцман взялся за работу над Сэмом Ти и телами еще двоих, слышали, как он бурчал полыми красными щеками своими, что у него уже парусина на исходе. Когда закончил, собрались они на палубе, и вышел капитан, и подождали Немого, но его нигде не нашли, и старший помощник и еще один отправились его искать. Вернулись без него, сказали, что он не придет, и капитан пожал плечами и предал тела морю, на лице у него безразличье, а на лицах всех прочих написан голод.
Он сидел на палубе, скрестивши под собою ноги, и жевал оладью на простокваше. Поверхность обгорела дочерна, а середка сырая, и он ею чавкал, и перетирал комки языком, а сам смотрел. Матери вкладывали лепешки еды в ручки детишкам, которые принимали подношенья и тихонько ели. Под свалявшимися их волосами и грязью на личиках различал он бесцветную кожу, глаза их вымыты на берег, словно галька у серых луж, теперь уже не дети в том, как держали себя, а старички – костью легкие, но тела незримо отягощены отупеньем. Напротив него женщина сидела с младенцем у груди. Деткины ножки были в шерстяных сапожках, а мальчонка с торчавшими к небу волосами склонял заплывшие глазки к материну плечу. Упал столп света, разрезанный мачтой, и одна сторона ее лица понежнела, а он смотрел, как она ест и кормит мальчонку кашей, оба они питались из ее ладони, его пристального взгляда женщина не замечала вообще, а смотрела куда-то за него на поцелуй моря и неба, кожа женщины постарше в колдобинах и бороздах на лице женщины молодой. Она закашлялась, а потом увидела, как он смотрит на нее, и улыбнулась.
У вас свои есть? спросила она.
Ага. Девочка-малышка. Койл подержал руку на расстоянии от палубы, словно бы показывая дочкин рост.
Вы ее там оставили?
Пришлось.
Женщина кивнула. Можете за ней послать, конечно, когда обустроитесь. Я слыхала, многие так делают.
Пока говорила она, с его лица сошла мягкость. Попомните мои слова, произнес Койл. Она не вырастет, не зная, кто я такой. Клянусь вам в том теперь моею могилой.
