Сидел он босиком, выколупывая грязь из-под ногтей на руках, Снодграсс подле него молчал, а спинами расположились они к фальшборту. На палубе было спокойней обычного, море отделано мягким бризом, и нос судна согласно покачивался. И тут на них наскочил Резчик и, тяжкокостный, грохнулся на палубу рядом так, что оба повалились. Снодграсс его отругал, а Койл двинул костяшками в ногу, и Резчик расхохотался. На тарелке у него еда, и он принялся за нее руками. Койл на него посмотрел. Ах ты ж чумазый ублюдок, а.
Резчик доел и поставил тарелку рядом, а потом мягко ткнул Койла локтем. Гля тудой, сказал он.
Что там?
Головой не верти.
По-моему, знаю.
Немой.
Ага.
Но я у него херовы зенки эти из башки повышибаю.
Может, хоть заговорит.
А может, и нет, опять же.
Койл опять принялся за свои ногти, сделал вид, будто не видит. Я просто тихо-мирно хочу, сказал он. А он такой все последние несколько дней.
Снодграсс посмотрел на Немого.
Хватит уже на него таращиться, сказал Койл.
По тому, как он на тебя смотрит, прикидываю, что ты ему не нравишься, проговорил Снодграсс.
У тебя в этой твой башке ум прямо призовой, сказал Койл.
Пошел бы нахер, молвил Снодграсс.
Резчик потер себе нос тылом руки. Не может же он до сих пор за тот раз обижаться, сказал он.
Опять за старое взялся, промолвил Койл.
Как скверная собака.
Чего ж ему до сих пор ждать?
Там может быть больше, чем прикидываешь.
Никаких больше дел у меня с ним не было.
Кто ж знает, что у него в этом его уме творится? Не то чтоб он об этом стал бы кому-нибудь рассказывать.
Может, кто-нибудь попросит его нарисовать.
Проснулся он около полуночи и заметил, что дождь в покое, и встал, и растолкал Резчика, и они вышли на палубу подышать. Там уже собралась толпешка, и эти двое лишились дара речи от того, что увидели. То было больше не миром, но миром вверх тормашками. Небо там, где должно быть море, а воды живы, словно звезды рухнули со своего крепежа, и небесный холст оставили пусто-черным. Океан светился расплавленно-белым, словно неутолимое жидкое пламя. Сиянье расстилалось вокруг них полями призрачного света, рябь каждой волны увенчана гребнем полосы того же необычного вида, что всплескивались из-под судового носа, когда тот вспарывал воду, прыгучее свеченье, словно море стало живым существом, раскинувшимся глянцевито и свербяще, и существо это, искря, угасает в ночном воздухе.
С мачт и такелажа тени спадали зловещие, а судно лишь шепот на воде. Зеваки тоже притихли, человек двадцать или около того, с озадаченными челами и глазами, широкими от изумленья. Капитан стоял на палубе вместе с супругой, и та шептала тем, кто стоял поблизости, со спокойной вескостью, что морское диво такое она раньше уже видала, только не настолько замечательное, и не самое ли это чудесное на свете, а поблизости заговорил Резчик, и голос у него звучал тихо и почтительно.
Даже не знаю, ужас это внушает или почтение.
Рядом с ними прошептал какой-то мужчина. Моряки говорят, это природный вид вод потеплее. Говорят, это значит, что мы возле Америкеи.
Зашептал Койл. В этом мире больше тайн, чем я вообще раньше думал.
Ему в ответ шепотом Резчик. И знаешь чего?
Чего?
У рыбы сна ни в одном глазу.
Они стояли и смотрели, пока восток не запятнался синим и не вспыхнул, а потом спустились в трюм и лежали беспокойно у себя на койках, умы их тянулись охватить собою то зрелище, что наполняло их страхом и изумленьем, они думали о тех, кто остался позади, дома, и об историях, какие хотелось им рассказать, и как они облекут зрелище это в слова. А потом, наконец уснув той ночью, Койл увидел во сне море, воды добела раскалены и ярко горят вокруг всего его тела, а потом сон потемнел, пока не поплыли они по водам, что стали глубочайшим оттенком красного.
Он наблюдал, как белые барашки воды вздымаются вперед, существо пенной красы живое на один краткий миг, а потом сворачивались они в себя, нескончаемое возобновленье моря. За ними на палубу вышла женщина, беззубая была она, и с обритой головою, и он повернулся, и стал на нее смотреть. Она выволокла одежду, перекинув ее через руку, к тому месту, где начала раскладывать ее, каждый предмет один за другим на палубный настил, а потом выпрямилась, и покричала, и пустила ее с торгов. Каждую одежонку поднимали, и держали, и осматривали. Женщина ростом едва ль выше ребенка на свое тело прикинула белое платье, рукава длиннее рук ее, а подол кучкой остался на палубе. Выторговала она цену и выволокла затянутый бечевкой кошель, подвешенный у нее на шее, и вложила деньги в протянутую руку. Остальные предметы исчезли один за другим, пока не остался лишь черный платок. Он поглядел, как вытащила монету молодая мать и забрала его. Перешла на другую сторону палубы и нежно обернула им плечи кашлявшей детки.
