Как-то неуютно у Калины Ивановича на душе от этих мыслей ворчливых осенних. Вот, и Людмила его раньше как-то всё Калиной величала, а теперь моду взяла – всё старый, да старый, – Ну что, старый, пойдем до магазина сходим.
– Пошли, бабушка…
Чего она, в самом деле, конечно, не молодой он, но зачем же всё время напоминать-то!..
– Да ты не обижайся, – Людмила ласково улыбается, приобняла его даже. – Ста-ри-чок ты мой… Чего? И дети уже взрослые, и внуки вон…
Что – правда, то – правда. А мысли, и, верно, в последнее время больше невесёлые, путанные и туманные какие-то. То ли погода так на него действует, то ли ещё что?..
Сызмальства Калина Иванович особенно остро чувствовал каждой жилкой эту пору – сам момент приближения зимы. Ещё вроде бы и осень вокруг, и небо бездонно-голубое, но того летнего тепла уже нет, и чувствуется, что скоро грядёт впереди что-то студеное, тягучее, мертвеющее, когда время точно останавливается и неизбежно зависает в одной поре. Днями всё ещё обманчиво кажется, что невидимое прохладное дыхание природы ощутимо едва-едва, но уже вовсю проникает оно в тебя тончайшими холодящими струйками, точно множеством иголочек-уколов пронзают тело и медленно и неизбежно замораживает каждую жилку изнутри.
Постепенно понимаешь, ещё немного и застынет всё вокруг, и остановится на́долго, станут статичными и поле, и тайга, и река со всеми своими перекатами… И даже здесь на пасеке, где в доме ещё останется живое тепло, но это внутри, а вокруг – всё живое погрузится в снежное глубокое безмолвие – и окрестности дома, и сарай, и пчёлы, которые ещё ползают едва-едва внутри своих ульев, спущенных на зиму в омшаник за сараем. И если открыть крышку улья – а Калинка тайком от отца как-то уже пробовал это делать – можно даже увидеть их полусонные ленивые движения, точно в каком-то замедленном старом фильме шевелят они своими мохнатыми лапками, но скоро и они тоже погрузятся в долгую зимнюю спячку, и тоже до самой весны…
…Вот и теперь это ощущение приближения зимы не покидает Калину Ивановича, с той лишь разницей, что снег вчера разошёлся не на шутку, и когда он уезжал с работы, все окрестные тополя и берёзы, ещё не сбросившие своё золотое убранство, стояли густо запорошенные белым. А снег всё продолжал сыпать лёгкими, объёмными хлопьями, которые медленно опускались с неба, но густо заполняли всё пространство воздуха под светильниками вокруг здания, над дорогой в свете фар и дальше за этим светом в сгущающихся сумерках. И хлопья уже не таяли на земле, едва коснувшись, а накапливались на её поверхности сплошным воздушным невесомым пухом, ложились тонким слоем, со временем всё толще и толще становился этот слой, но не слежался он пока в тёплое плотное стёганное одеяло, хотя землю вокруг уже прикрыл полностью.
Ночью снег неожиданно превратился в дождь, сильный и холодный, а утром, когда Калина Иванович выезжал на работу, он искренне похвалил себя, что вечером не поленился и «переобул» в зимнюю резину свою старенькую шестёрку, утром дороги подморозило и машины пробирались буквально ползком, выстроившись в огромные ряды. За дорогу Калина Иванович успел изрядно перематерится. К тому же и сам город сегодня, серый и мрачный с утра, с безлюдными пока улицами, с полуоборванными повсюду портретами вчерашних кандидатов, ныне депутатов, на заборах и автобусных остановках – вызывал у него какое-то уныние. При возможности он бы с удовольствием прибавил скорость, чтобы скорее проехать всё это наводящее тоску пространство, но был вынужден тащится сквозь него в общем утреннем потоке машин.
Так уж получилось, что Калина Иванович никого из мужиков сегодня на работу специально не вызывал. Зачем. Сашка теперь здесь постоянно – как поселился после своего «развода», так и живёт здесь в кочегарке – а делать здесь на работе даже ему пока особо нечего. Соседи пара не просят, попритихли, то ли тоже заказов нет?.. Одно слово – предзимье…
Однако сегодня все мужики собрались с утра на Гадючьем болоте, как-то сами по себе. Что делать? Не гнать же их, пусть сидят, поставит он им в табеле по восьмёрке, как говорится, всё чем может… Да и понимает Калина Иванович, видно, дома мужикам совсем уж невмоготу сидеть стало – денег нет, холодно, отопление в городе ещё не дали, потому как городские власти уголь экономят – боятся на зиму не хватит, а бабы дома у них ворчат беспрестанно, понятно опять же, потому как денег нет и холодно… Но, с другой стороны, так нудно ворчат, что мужикам слушать тошно…
Да-а, чего им делать, дома-то? Вот и собрались здесь, на работе, пусть хоть погреются, слава Богу, Сашка здесь ночевал, и в кочегарке нынче натоплено, тепло. Да и сидят они тихо, не хулиганят, без бутылки опять же… с другой стороны, в какую сторону не кинь, всё кругом понятно – на что её взять им бутылку-то, когда денег нет.