Она уже знает о празднике, потому что ее пригласили составлять букеты. Ее то и дело просят помочь с цветами для свадеб и дней рождения, но она редко соглашается: терпеть не может срезанные растения. Мы все знаем, что в ее саду под страхом смерти запрещено подстригать кусты и срывать цветы. Наверное, в этот раз она не отказалась, просто чтобы развеяться. Иногда я представляю, как бедные садовники со всего города чешут в затылке и не знают, что им делать со своими несчастными глициниями и покинутыми фуксиями, раз бабушка ушла в отпуск.
Джо говорит:
– Я провожу тебя до работы. Мне все равно надо в музыкальный магазин.
Предполагается, что мальчики Фонтейны летом работают у родителей, помогают им в гитарной мастерской, в которую их отец переделал старый сарай. Но у меня складывается впечатление, что вместо этого они только и делают, что репетируют со своей группой.
Мы выходим из дома. До моей работы семь кварталов, но, похоже, идти мы будем часа два: каждый раз, когда Джо хочет что-то сказать (то есть каждые две секунды) он останавливается.
– Ты что, не умеешь говорить на ходу?
Он замирает и отвечает: «Не-а». Мы молча идем около минуты, а потом он опять не выдерживает, останавливается, поворачивается ко мне, берет меня за руку и говорит, что мне надо поехать в Париж. Там мы с ним будем играть в метро, зарабатывать кучу денег, питаться только шоколадными круассанами и пить только красное вино. И не спать ночи напролет, потому что в Париже никто никогда не спит. Я слышу стук его сердца и думаю:
– Вот видишь, я был прав, – объявляет он с улыбкой, и улыбка эта могла бы осветить всю Калифорнию.
– Боже, ты такой потрясный, – выпаливаю я.
Наверное, я сейчас умру. Поверить не могу, что сказала это вслух. Джо, похоже, тоже: он улыбается так отчаянно, что через эту улыбку не может пробраться ни одно слово.
Вдруг Джо снова останавливается. Я думаю, что он опять заговорит про Париж, но этого не происходит. Я смотрю на него. У него такое серьезное лицо, точь-в-точь как вчера в лесу.
– Ленни… – шепчет он.
Я гляжу в его лучезарные глаза, и дверь в моем сердце распахивается настежь.
Когда мы целуемся, я вижу по ту сторону двери небо.
Я готовлю безумное количество лазаньи, стоя в окошке ресторана и прислушиваясь к тому, как Мария сплетничает с посетителями. Потом возвращаюсь домой и вижу, что на моей кровати лежит Тоби. Дом словно вымер: бабуля сейчас у Дуайеров, а дядя на работе. С утра я раз десять начинала набирать номер Тоби, но потом стирала его, так и не решаясь позвонить. Я собиралась сказать ему, что мы не сможем увидеться. Я пообещала Бейли. Я поцеловала Джо. И бабуля меня уже расспрашивает. А еще я заглянула в себя и нашла остатки совести. Я собиралась сказать ему, что пора с этим закончить, что нам надо подумать о том, каково было бы Бейли, и о том, каково сейчас нам самим. Я собиралась сказать ему все это, но так и не сказала. Каждый раз, набирая его номер, я вспоминала, как мы стояли у его грузовика, и меня снова охватывал тот же безрассудный голод. Я захлопывала телефон и клала его на стол.
– Ну что, привет.
Услышав его глубокий, печальный голос, я несусь к нему навстречу. Я бегу к нему, не в силах бороться с притяжением, неизбежным, точно прилив. Он быстро встает, и мы встречаемся посередине комнаты. Долю секунды мы смотрим друг на друга, будто ныряем в глубины зеркала. А потом я чувствую, как его рот вжимается в мой, как на меня обрушиваются его зубы, язык, губы, вся его бешеная тоска, как наша общая бешеная тоска теперь обрушивается на мир, который сделал с нами такое. Я совсем теряю голову: мои пальцы расстегивают на нем рубашку, срывают одежду с его плеч, мои руки блуждают по его груди, спине, шее. Наверное, у него восемь рук, потому что одной он снимает с меня блузку, другие две держат мое лицо, пока он меня целует, одна гладит меня по волосам, две другие ласкают мне грудь, еще несколькими он берет меня за бедра и притягивает к себе, последняя расстегивает мне джинсы – и вот мы лежим на кровати, он просовывает руку мне между ног, и я слышу, как хлопает входная дверь…
