Нечаянные откровения полностью

И до чего же неловко становится, до чего неприятными оказываются комплименты, расточаемые Соловьёвым отнюдь не женщинам, но, как говорится, в лицо мужикам – пусть даже и достойным. Это всё же как-то не по-мужски.

Лучше всего о подобных вещах сказано Хемингуэем, вспоминавшим свою парижскую молодость и тогдашнее знакомство со Скоттом Фицджеральдом:

«Скотт говорил не умолкая, и так как его слова сильно меня смущали – он говорил только о моих произведениях и называл их гениальными, – я вместо того, чтобы слушать, внимательно его разглядывал. У нас тогда считалось постыдным, если тебя хвалили в глаза.»

Да, впрочем, и нам далеко ходить не надо – вот ведь, например, Горький однажды с раздражением остановил хвалебные в его адрес речи: «Что я вам, балерина?»

Существует у нас, скажем так, некий сорт писателей, пользующихся в своём творчестве нехитрым приёмом: того, что изображаю на бумаге, – пусть не было, но… могло бы быть. И вот с этим самым «могло бы быть» недалёкие авторы творят порой такую чудовищную гиль, которая по существу становится дурной фантастикой, то есть и к истинной фантастике отношения не имеющей.

В наше весёлое время подобных авторов, помешанных на примитивно понятой амбивалентности и прочих чудесах, развелось число немыслимое.

Потому и люблю я Чехова – этого «последнего могикана» классической традиции, в которой неизменно присутствует неразрывная связь с реальной жизнью. И не откажу себе в удовольствии лишний раз повторить: великая русская литература – это наша библия. Это она помогает нам видеть и хорошо понимать: кто мы, откуда мы, какие мы.

Вот читаешь повести Чехова «Дуэль», «Скучная история», «Моя жизнь» – и в тебе рождается ясное представление о жизни людей более чем столетней давности, о тогдашних нравах да и о самόм общественном устройстве империи. (К слову сказать, может ли остаться подобное впечатление через сотню лет от теперешних опусов? Куда там! Всё будет ложь.)

Но даже если не касаться больших полотен классика, можно нечаянно убедиться в том, что удивительное мастерство Чехова позволяет ему добиться того же результата и на совсем малом пространстве повествования.

Вот рассказец «Неприятность» – всего какая-нибудь пара десятков страниц, но в нём отразилась вся пореформенная Россия! И при всём том он посвящён всего лишь одному, казалось бы, незначительному эпизоду: во время обхода палат в провинциальной больнице земский врач, выйдя из себя (оттого что сопровождавший его фельдшер «был пьян, пьян тяжело, со вчерашнего»), дал ему пощёчину.

И на фоне дальнейших душевных терзаний доктора, раскаяния и острого желания пострадать за свой поступок ярко восстают приметы народной жизни спустя четверть века после отмены крепостного права.

Страдая от мучительных угрызений совести, доктор, устав от непрошенных раздумий, приходит к мысли, что совершенно правильно было бы, если бы фельдшер подал на него в суд. «Я безусловно виноват, оправдываться не стану, и мировой присудит меня к аресту.» – думает доктор.

А на деле вышло всё так, что мировой судья у себя дома поил преступника чаем, смущался, мягко журил разошедшегося от нервов и ругающего всех и вся доктора и у г о в а р и в а л не горячиться… А тут и вовсе: нагрянул с а м председатель управы, ехал к судье, как видно, поспешно – и с ходу стал упрекать доктора в том, что он не сообщил ему прямо об этом деле. Вызван был фельдшер – и в итоге вышло замирение (пусть даже и сам доктор чувствовал себя глупо и остался им недоволен).

Замечательно передана сама атмосфера русской жизни в империи!

Финал этой совсем простой истории феноменален. И интеллигентдоктор (скорее всего выходец из разночинцев), и фельдшер (из мужиков), и разных сословий больничные сиделки с акушеркой, и мировой судья (статский советник из дворян), и знатный дворянин, глава земской управы – все они словно члены одной большой семьи, по- семейному же решающие житейские вопросы.

И при всём том бросается в глаза, что тогдашняя Россия – вполне демократическая страна. Но как, однако, происшедшее в чеховском рассказе аукается с нашим сегодня…

Досадно бывает, когда певец берёт фальшивую ноту. То же испытал я от «новшества», придуманного, вероятно, самим Соловьёвым – этих странных дебатов странных кандидатов в президенты (особенно негативное впечатление осталось от «девушки» без тормозов), когда всем им было назначены почему-то какие-то странно ограниченные минуты-секунды говорений. Зачем эти сковывающие рамки? Это что же? Вроде соревнований в беге на разные дистанции? И всё это совершалось в архисерьёзном деле президентских выборов?! Да ведь это ещё смешнее недавних дебатов Клинтон – Трамп!