Нечаянные откровения полностью

Нет сомнения: когда власть разнуздана – это отвратительно. Но разнузданная демократия ещё хуже – и вредна для России. Именно она в конце концов отрыгнулась революциями и хаосом.

В лихие времена Горький не позволял себе замкнуться на своём творчестве, хотя уже имел на это право. Ходасевич так сказал о нём: «Я не видел человека, который носил бы свою славу с бόльшим умением и благородством, чем Горький.» Черта, достойная аристократа! И это был не только знаменитый писатель. Это был неутомимый генератор творчества. Он активно вмешивался в жизнь, он касался всего.

Поистине, это был Человек (лишь в последние годы жизни потерявший духовное равновесие).

Буревестник, практически участник ещё первой революции 1905 года и впоследствии много сделавший для прихода большевиков к власти, – при их «воцарении» он пришёл в ужас от наступившего хаоса и творящегося произвола новых правителей. И, как говорится, не как-нибудь там из подпола, но на виду у всех, в столице, в газете «Новая жизнь» принялся своим острым пером сурово разить самогό Ленина, обвиняя его в непонимании всего, что творится со страной, с народом, то есть, другими словами, уличая человека, усевшегося на вершину власти, в дилетантизме.

Сделавшись невольным посредником, разрываясь на части в наступившем безвременьи, свой авторитет он использовал на защиту всех несчастных и гонимых, и всех, кто к нему обращался за помощью (этим, бывало, пользовались, увы, разного рода проходимцы). А уж для писателей он был всё равно что отец родной: он опекал их, помогал им всячески – и всё делалось им столь бескорыстно, столь естественно, что сам забывал о добре, им содеянном (так было и до отъезда в заграницу, и заграницей, и после возвращения). Близко знавший Горького Владислав Ходасевич писал в своих мемуарах:

«Он в особенности любил писателей молодых, начинающих: ему нравилась их надежда на будущее, их мечта о славе. Даже совсем плохих, заведомо безнадёжных он не обескураживал: разрушать какие бы то ни было иллюзии он считал кощунством.»

Ещё до революции при его содействии начали свой путь Бунин, Куприн, Зайцев, Шмелёв, а в советское время он дал дорогу Бабелю, Платонову и многим другим.

Человеческая доброта его не знала границ. В самой его питерской квартире обитало немало людей, существовавших за его счёт. Вот как характеризует Ходасевич обстановку, сопровождавшую Горького ежедневно в 1920 году:

«С раннего утра до позднего вечера в квартире шла толчея. К каждому её обитателю приходили люди. Самого Горького осаждали посетители – по делам “Дома Искусства”, “Дома Литераторов”, “Дома Учёных”, “Всемирной Литературы” (всё это были его детища и всем этим он заведовал! – Б. С.); приходили литераторы и учёные, петербургские и приезжие; приходили рабочие и матросы – просить защиты от Зиновьева, всесильного комиссара Северной области; приходили артисты, художники, спекулянты, бывшие сановники, великосветские дамы. У него просили заступничества за арестованных, через него добывали пайки, квартиры, одежду, лекарства, жиры, железнодорожные билеты, командировки, табак, писчую бумагу, чернила, вставные зубы для стариков и молоко для новорожденных, – словом, всё, чего нельзя было достать без протекции. Горький выслушивал всех и писал бесчисленные рекомендательные письма.»

Это в Петербурге – а вот на Капри:

«Слава приносила ему много денег, он зарабатывал около десяти тысяч долларов в год (на сегодняшние доллары это раз в десять больше – Б.С.), из которых на себя тратил ничтожную часть. В пище, в питье, в одежде был на редкость неприхотлив… Но круг людей, бывших у него на постоянном иждивении, был очень велик, я думаю – не меньше человек пятнадцати в России и за границей. Тут были люди различнейших слоёв общества, вплоть до титулованных эмигрантов, и люди, имевшие к нему самое разнообразное касательство: от родственников и свойственников – до таких, которых он никогда в глаза не видал. Целые семьи жили на его счёт гораздо привольнее, чем жил он сам. Кроме постоянных пенсионеров, было много случайных; между прочим, время от времени к нему обращались за помощью некоторые эмигрантские писатели. Отказа не получал никто. Горький раздавал деньги, не сообразуясь с действительной нуждой просителя и не заботясь о том, на что они пойдут.»

Эта широта души, проявлявшаяся в безоглядной щедрости тоже говорит о многом.

Нет-нет да и явятся без спросу воспоминания – с этим уже ничего не поделаешь. Так уж положено восьмидесятилетнему человеку оглядываться назад.

Со своим тридцатилетием я попрощался в открытом океане восточнее Японии. А ровно через год мой день совпал с празднованием окончания этапа совместных с американцами работ на Калифорнийском течении – то есть опять-таки в Тихом океане, который стал для меня, как сказано Мелвиллом, «избранным морем моей души».