Цдрэвко и еще один разбойник с шумом полезли вытаскивать неуклюжего подельника, схватили его за перепачканную грязью рубаху, стали тянуть. Дело шло туго, но шло. Постепенно Аркуда выбирался из жидкого плена, моля, подбадривая ватажников. Вот показался его пояс с притороченным кожухом колчана, вот появилось грязное влажное месиво, когда-то бывшее его штанами, вот…
Кажется, все, кроме Аркуды, увидели это разом.
В глубине, прямо за спиной лучника, в бездонном провале вдруг загорелось два бледно-желтых глаза. Зыбкие, дрожащие из-за волнения растревоженной Аркудой воды, они смотрели на нас.
Никто не успел даже испугаться, а из трясины уже вынырнули две черные склизкие руки с длиннющими, тонкими и иссушенными, будто коряги, пальцами. Устремились к несчастному ватажнику, вцепились в одежду, в кожу, в плоть.
Рванули на себя.
Аркуда истошно завопил.
К чести разбойников, они не выпустили друга, а, несмотря на ужас, потянули его к себе. Что есть мочи. Упираясь в склизкую грязь кочек, оскальзываясь, суча уезжающими в жижу ногами.
Они кричали от натуги, от ярости. Как не раз кричали в запале набега. Стараясь вытащить, помочь, спасти.
Но силы были неравны.
Борьба с глубинной тварью была совсем короткой. Черные лапищи сделали резкий рывок – и несчастный Аркуда, даже не успев набрать еще раз воздуха для крика, мгновенно скрылся под водой. Через мгновение на густой поверхности болота не осталось ни следа.
Только чуть колыхалась потревоженная и разогнанная к берегу ряска.
С минуту все потрясенно молчали.
А потом раздался вой.
На все окрестные болота. Не таясь, не скрываясь. Вой отчаяния и бессильной злобы. Стоя на коленях, весь перемазанный в грязи, страшно завывал Цдрэвко.
Стальные цепи бесстрастия лопнули, высвобождая животные, древние страхи. Даже матерые душегубы порой боятся. Нет, не смерти. Но вот бессилия перед участью, ожидания – да.
Он быстро смолк. Глядел в стоячий мрак болота.
– Алан! – зашипел вдруг дылда. – Давай им ведуна сдадим. Будут они с ним потешаться пока, мы и уйдем. Вон, смотри, как замер, гадина, выжидает небось, пока мы все по одному сгинем! К кочке ножичком его же приколем, не намертво, а так, чтоб звал-выл, а сами – бего́м.
И поднял взгляд на атамана. В мою сторону он не смотрел, будто не было меня вовсе.
– Дурень ты, Цдрэвко. – Алан только покачал головой, поджав губы и глядя в черноту трясины. – Такой проступок брать на себя. Всякий знает, что ведуна прикончить аль в беде оставить – тебя со свету и Быль, и Небыль сживут. Не отбрехаешься.
– Да кто узнает? – рявкнул мой надсмотрщик. – Да и побасенки, может, все это. Народ сдуру придумывает.
– Может, и придумывает, – тихо проговорил атаман. – Да только много я по миру хаживал. Много лютых людей встречал, что таким хвалились, что даже у тебя, зверюги, кишки бы узлом завязались. Многим страшным. Да только никого, кто бы убийством ведуна бахвалился. Разумеешь?
Цдрэвко не нашелся, что ответить.
Алан глухо вздохнул, повернулся к возглавлявшему цепочку ватажнику и, обнаружив, что того нет, как-то неестественно спокойно и отстраненно пробормотал:
– Гудец тоже сгинул.
Ночь уже полноправно вступила в свои права, расплескав черную беззвездную смолу над болотом.
Мы сидели на небольшом островке мшелой кочки, перемазанные, промокшие, полностью выбившиеся из сил.
Втроем среди гиблой тишины болот.
Последний из ватажников, тот, что помогал тащить Аркуду, сгинул пару часов назад. Тихо, незаметно. А мы, гонимые диким ужасом, блуждали по бескрайним болотам.
Порой, желая успокоить то ли своих спутников, то ли самого себя, я бормотал, что нет здесь моей воли – нет укорота и борения против хозяина мест. А болотник – это не леший-вожь или водяной-батюшка, с ним договора никакого нет.
Я не знаю, почему разбойники меня не убили. Вполне могли, чтобы спустить пар, отвести душеньку. Но отвело беду.
И вот теперь мы молча сидели на громадной вонючей кочке, а вокруг нас, освещая в темноте дальние заводи, плясали, словно издеваясь, белесые огоньки.
Тишина, туман и призрачное сияние десятков манков-светляков.
Мне стало чудиться, что внутри каждого болотного огонька смеется маленький бледный череп. Резвится, радуется скорой поживе хозяев.
Сморгнул: померещилось.
Мы сидели, и казалось, что болото играет с нами, потешается, как изрядно сытый кот балуется с очередной мышкой. Тронет лапкой, дернет за хвост – живи, глупая пискля.
Пока что.
– Алан, – вдруг заговорил Цдрэвко, вновь вернув себе отстраненную бесстрастность, – давай все же оставим ведуна здесь. Пока эти твари будут резвиться с ним, мы рванем напрямки. Авось прорвемся. Все равно плутаем тут с этим дурнем бесполезным. А так хоть на что-то сгодится, харя. Терять нам уже нечего.
Главарь (хотя главарь чего он теперь был-то?) молча кивнул и с трудом поднялся. Он выглядел худо. Видать, растряс рану в блужданиях по топям, да и грязь с влагой были явно не на пользу. Встал на ноги, выпрямился, чуть пошатнулся.
Верный детина подставил руку, придержал хозяина. После тоже поднялся.
