На вид ему было лет сорок. Сдающий уже, слегка оплывающий, но еще крепкий мужчина, широкоплечий, закаленный в боях. В темных, спадающих на уши и прижатых золотым княжеским обручем волосах уже пробивалась седина. Лицо его было строгое, хмурое, обрамленное холеной бородой. Я бы сказал, что лицо шло его статусу – наверное, такое примерно лицо и приходило б на ум при упоминании слова «князь». Темные глаза смотрели на меня. Одна рука, могучая, сильная, упиралась кулаком в колено, другая же барабанила по подлокотнику трона.
Это нервное повторяющееся движение было здесь чуждым, лишним. Оно портило весь образ владыки.
Князь явно был взволнован.
Он еще с минуту разглядывал меня, после чего встал, прошел через всю залу (при этом тени князя, отбрасываемые от многочисленных лучин, развешанных вдоль лавок, тряско заплясали по стенам и полу). Остановился напротив меня.
Князь был могуч. Я не мог пожаловаться на свой рост, но владыка был на добрую голову выше. Про размах плеч я уж вообще молчу. На его фоне я, наверное, выглядел как воробушек.
Он немного постоял, помедлил и слегка поклонился, приветствуя меня. Забасил:
– Добра тебе, ведун! Благодарю, что откликнулся на зов мой и прибыл не мешкая. – Он пожевал губами, словно выискивая во рту нужные слова. – Прости, что, пренебрегая обычаями гостеприимства, не приглашаю сначала отдохнуть, потрапезничать, попариться, да только неспокойно сердце мое. Беду я чую, а потому спешу с ведающим человеком поделиться. Утешь меня, скажи, что торопиться не след, и будем решать все по уму. Ты первый, кто явился. К тебе и спрос.
Я также поклонился, как того требовал обычай. И хотя изначальным моим желанием было скинуть с плеч тяжелый короб да потянуться после долгой езды, я все же перешел сразу к делу. Видно было, что пора такая.
– Ведун всегда откликнется на зов о помощи, князь. Ты звал, и я пришел. Имя мое Неждан. В пути гонец мне сказал, что величать тебя князь Межемир. Впрочем, на том мои знания и заканчиваются. Ты прав, коли срочно тебе ведун занадобился, то обойдем обряды приветственные – говори беду свою.
Князь сверху вниз разглядывал меня:
– Ты, конечно, молод, ведун… – Он вновь помялся. – Впрочем, выбора у меня нет.
Я не обиделся.
Разумно всегда искать крепкого, умудренного годами знатока. В любом деле это работает. Возраст добавляет авторитета. Будь у меня с проседью борода, испещренное морщинами лицо и пара шрамов, то не елозил бы князь. Но, как верно подметил Межемир, выбирать не приходится.
Из угла, оттуда, где не доставал свет ни одной из лучин, двинулась стройная женская фигура. Проплыла к князю, еле шелестя длинными, до пола, платьями. Застыла рядом.
Княгиня.
Жена.
Красивое молодое лицо. Властные черты породы, большие глаза. Припухшие и заплаканные.
А ведь я ее и не заметил, и не почувствовал.
– Брось, Межа. – Она обратилась к мужу по-домашнему, давая понять, что теперь никаких границ нет. – Ты просил помощи. Она явилась. Негоже плевать в протянутую ладонь.
Князь понуро кивнул. Буркнул что-то похожее на «ты уж извини, ведун» и изложил беду.
Считай, с полгода, зимой, под самые срединные морозы, одарила благость княжий дом дочкой.
Малютка Дара, третий ребенок, родилась здоровой, хорошей девочкой. Мамки повитухи только радостно кивали да сплевывали, опасаясь накликать сглаз. Дитятко росло, крепло, набиралось сил, обласканное любовью родных и всей дворни. Даже князь, мужчина хмурый, суровый, от лапоньки дочки растаял, нянчился с ней чаще обычного. Средний дитятя, Милад, двух лет от роду, был еще мал, а вот старшая дочка, Верейка, тоже привязалась к сестренке, дневала с ней, помогала матушке.
Все ладно было, все хорошо.
Да, видать, накликали.
Недели с две назад стала жена княжья, Драга, все больше в тревоге смутной ходить, таиться. Тень печали легла на лицо ее. Сторониться она начала мужа, а после уже и к Даре все реже заглядывать стала, все больше на попечение нянек ее оставляя. Долго допытывался князь, что стряслось с женой любимой, что кручинится она. Долго отнекивалась супруга, долго боролась, да только не такие крепости брал Межемир, а потому сломалась Драга, выпалила все. Боялась она с дочкой младшей наедине оставаться, стало от младенчика веять чем-то чужим. Порой бывало агукает малютка, играет с мякишем молочным и вдруг замрет, зыркнет на мать, рядом рукодельем занимавшуюся, и глядит.
Пристально. Страшно.
Не детский взгляд.
Хищный.
Дальше больше.
Стали и няньки одна за одной больными сказываться, пытаться увиливать от трудов. Княжна прикрикнула на них, пригрозила погнать, а одна из нянек возьми да ляпни: «Лучше уж со двора пойдем, чем с Дарой оставаться, матушка!»
Делать нечего, не силой же под бердышами нянек загонять. Осталась Драга сама с дочкой. Днем вроде хорошо все, ладно, но стоит чуть солнышку закатиться, так вновь странно да чуждо становится.
