Я невольно тронул ведунское очелье, улыбнулся своим мыслям и заспешил на подмогу обозникам.
А через несколько дней мы добрались до Желявьих степей. Не знал я еще, что ждет меня осада Кертсы, черный покос и хороший ножик в подарок.
Но это уже совсем другая история.
Шум корчмы, полной в этот вечерний час, обволакивал.
Честно сказать, люблю я такие места. Приютившиеся ли у торговых дорог, развалившиеся ли сытым котом меж подворий городищ иль хищно мерцающие дробящимся светом среди темной чащи. Питейные, корчмы, бражные дома. Не за хмель люблю, конечно, а за людскую суету, пустую болтовню, споры важные.
Полюбился мне этот гул, надо сказать, давно. Чуть не с тех пор, когда я, только покинув капище, попал в свою первую корчму. Стоял молодым дурнем в дверях, разинув рот. Само собой, у нас тоже были свои вечерние ведунские посиделки для отдохновения, но все лица были знакомы, повадки известны, речи понятны. А здесь же, в странствиях, я купался в череде лиц, жизней, эмоций. Мне нравилось быть если не участником, то хотя бы свидетелем чьих-то деяний и помыслов. Жизни, манящей своей обыденностью.
В такие моменты, сидя за столом очередной корчмы, я прекрасно понимал тех из ведунов, кто оставил промысел, осел в какой-нибудь деревушке или граде, передав скитания другим.
Что таить, и я порой в тяжкие моменты, замерзая где-нибудь в ночной чаще или же продираясь через топкие болота, помышлял о таком пути. Найти любаву, обзавестись хозяйством да трудом жить, порой помогать местным уживаться с нечистью. Каждый раз помышлял, но откладывал за пазуху эту мысль. На потом.
Потом, я знал, не наступит никогда.
Но лишь одна возможность таких мечтаний грела даже в самые лютые холода и ветра.
Я махнул хозяину, жестом прося поднести еще кувшинчик, а сам продолжил разглядывать посетителей да подслушивать.
Рядом со мной вяло переговаривались несколько ремесленников. Как я успел понять из их беседы, два кожемяки и дегтекур. Сидели они уже порядком, пили тоже, а потому разговор давно скакал с одной темы на другую. От кумовства в дружине князя Пелеги до драки местных плевальщиков. Сейчас болтовня плавно, соразмерно выпитому перетекала в мистическое русло.
– А я тебе говорю, Ляша, что не брешут люди, – бубнил один из кожемяк, массивный дядька с тяжелым, нависшим над маленькими глазками лбом и куцей, навечно измазанной выкраской бородищей. – Как есть тебе говорю. В том селе поголовно все повымерло, даже куры и мыши! Ни одной живой души! Говорят, что лихоманки бушевали, а кто говорит, что и лихо самолично явилось.
– Ага, – хохотнул тот, кого звали Ляшей, длинный и сутулый дегтекур с изрядной проплешиной. – Лихо само явилось и тебе доложилось. Сам посуди, Путя, коль в той деревне никого не осталось, то кто про лихо-то рассказал?
– Тебе, дураку, дослушать бы сначала, а потом уже хайло раззявливать, – обиделся кожемяка. – То ж как было! Село-то все полегло от лихоманок, пойти могло далече – мор большой был бы, – да только явился в те края ведун! Кто говорит, мимо шел, кто говорит, что прямо навстречу горю и двигал. Кто ж их, бесоборцев, разберет. Да только храбрости ему, конечно, не занимать: один в мертвое село пошел.
Кожемяка шумно отхлебнул из чаши, утер рукавом мокрющие усы. Продолжил:
– Так вот. Вошел с закатом и пропал. Ночь не было. День не было. Ну, народ уже помыслил – сгинул ведун. Как есть сгинул.
– Ага, – вновь встрял недоверчивый Ляша. – А народ, значит, на окраине морового села стоял, выжидал ведуна да от хворей лопухами отмахивался.
– Тьфу, чтоб тебе! – вызверился кожемяка. – Ну понятно, что шел ведун через ближайшее селенье, дорогу там к гиблой деревне выспрашивал. Там и сказал, куда да зачем идет. Так вот! Пропал ведун, да и с концами вроде как. Народ в тревоге, созвали старост, думают, может, уже и самим надо ехать к моровому месту, пожечь дома да тела, чтобы зараза в землю да воду не ушла. Дело-то оно важное, да только кто ж добром к лихоманкам в пасть сунется. Спорили, кричали, соломинки тянули. Пока спорили в доме головы деревенского до ночи, туда и ведун пришел. Тихо, незаметно. Присел в уголочке, слушал. А потом…
– Да хватит тебе на ночь брехать, – вдруг оборвал словоохотливого Путю третий мужик, до того сонно клевавший носом. – Уж и лихо помянул, и мор. Не накликай, пустомеля! Давай лучше еще выпьем.
С этими словами он стал шумно выбираться через скамью.
– Да возьми еще рыбки, рыбки возьми! – крикнул ему Ляша. – А у князя Межемира, слыхивал, жена…
Мне подали новый кувшинчик, и я перестал слушать треп соседей. Просто блаженно окунулся в гомон вечерней корчмы, растворяясь в гуле, бражном аромате.
